Перо царапнуло бумагу. Я начала.

«Советнику палаты опеки Маркусу Дейну лично в руки. Целительница Илана Форд, временная хозяйка приюта Вейн, уволенная без свободной лицензии письмом за подписью прежнего главы лечебницы без печати палаты короны. Прошу принять к сведению, что лечение подопечных приюта Вейн от драконьих ожогов мною продолжено. Лечение ведется вопреки приказу о клятве и вопреки приказу об увольнении. Готова нести ответственность по закону. Прошу назначить публичное разбирательство о законности моего увольнения и о праве лечения драконьих ожогов вне стен дворцовой лечебницы в присутствии королевского наблюдателя и поверенного палаты Ларса Вельта. До разбирательства лечение не прекращу. Подпись. Дата.»

Я перечитала письмо дважды. Третий раз читать не стала, чтобы не начать вычеркивать. Положила лист на стол, чтобы просох. Встала, прошла в сени, достала с полки под зеркалом браслет с еловой ветвью, звездой и тремя точками. Тот самый, что принес Роан. Положила его рядом с письмом. Браслет был теплый, будто его только что сняли с руки. На гравировке последняя точка почти стерлась, осталась тонкая полоска, как шрам.

В дверь постучали. Не Роан. Стук был короткий, деловой, в два приема. Так стучат люди, которым нужно поговорить, а не зайти.

— Открыто, — сказала я.

Вошла Марта Зейн с жестяным подносом, на котором стояла одна чашка и лежал кусок хлеба, накрытый чистой тряпицей.

— Ты не ела с утра.

— Не хочу.

— И все равно поешь. — Она поставила поднос на край стола, увидела письмо, прочитала поверх моего плеча. Читала она медленно, шевеля губами, но каждое слово брала точно. — Дурная ты баба.

— Знаю.

— Маркус это письмо сожжет и скажет, что не получал.

— Не сожжет. Там копия у Ларса Вельта. Я отнесу ему сейчас, до утра. Если Маркус не ответит до полудня, копия пойдет в малый совет. Если и там не ответят, копия поедет в столицу с курьером. Три ступени. Маркус знает счет.

Марта посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который задумал прыгнуть с крыши и уже выбрал карниз.

— Ларс спит. У него жена родила третьего, он ночует дома.

— Значит, разбужу.

— Илана.

— Марта.

Она села напротив, сложила руки на коленях. Руки у нее были красные, в муке, с трещиной на указательном пальце, которую она получила еще до моего приезда и никогда не залечивала.

— У меня зарплата за полгода.

— Я помню.

— Если ты завтра пойдешь в палату без меня, меня выставят на улицу вместе с детьми. Вера Тарн давно об этом мечтает. Ты хоть это понимаешь?

Я посмотрела на нее. Она не плакала, не жаловалась. Она считала. Марта Зейн всегда считала, еще до того, как я пришла в этот дом.