Тиса читала через мое плечо. Она не сказала «спасибо». Она сказала:

— А если палата спросит, кто тебя заставил?

Я положила перо.

— Меня никто не заставлял. Это мой выбор.

Она кивнула, как будто ждала именно этих слов, и вышла. Я слышала, как она поднимается по лестнице на чердак, тихо, чтобы не разбудить остальных.

Я осталась одна в кухне. Свиток клятвы лежал на столе, свернутый наполовину. Чистый лист с моей записью рядом. Письмо об увольнении в папке у бедра. Коробка с браслетами под столешницей. За окном светало. Солнце поднялось над крышами нижнего города, и его лучи упали на край стола, осветив зачеркнутые слова: «Осмотр», «Перевязка», и поверх них — «Перевязка выполнена подопечной Т. под руководством».

Я взяла свиток клятвы. Развернула полностью. Перечитала текст: «Лекарь обязуется не оказывать помощь без подтверждения свободы от дома». Потом я взяла чистый лист, на котором только что написала свою ложь, и положила его поверх свитка. Потом положила письмо об увольнении сверху. Три документа, три разные лжи: клятва, которую я нарушила, отписка, которую я написала, и приговор, который мне вынесли.

Наверху, на чердаке, заскрипели половицы. Олли проснулся, и я знала, что через несколько минут он спустится вниз с перевязанной рукой, потому что Тиса сделает ему повязку до завтрака. А потом, когда он поест, ожог снова начнет тянуться к локтю, кожа покраснеет, и мне придется решать: лечить или смотреть, как ребенок растет в дракона.

Я сложила все три документа обратно в папку и затянула ремешок. Потом пошла к печке, поставила чайник. Работа ждала.

Чайник зашумел на плите, и я отвернулась от стола, чтобы снять крышку с жестянки, в которой Нора держала сушеную мяту. Пальцы помнили эту работу: сколько на щепотку, когда бросать, сколько ждать. Дом дышал по-утреннему, со скрипом половиц и запахом золы из печи, и я впервые за две недели почувствовала, что стою не на чужом пороге.

На чердаке зашевелились. Потом раздался тихий стук, шлепанье босых ног по лестнице, и в кухню вошел Олли. Левая рука, перевязанная белым, аккуратно прижата к груди. Тиса шла за ним, проверяла повязку взглядом, как опытная сиделка. Она сама наложила бинт. Я это знала. Я разрешила ей, потому что слово «лечение» на чистом листе означало конец моей профессии.

Олли сел на лавку, посмотрел на меня. Не заговорил, конечно. Его печать не снималась простым бинтом. Но глаза были ясные, и он ждал не помощи, а завтрака. Я поставила перед ним миску каши, намазанную сверху ложкой варенья, и налила в чашку травяной отвар, горький, но отбивающий жар в крови.