— Руку не мочить, — сказала я. — Повязку менять каждый день. Если жжет, звать Тису.

Олли кивнул, начал есть. Тиса села рядом, налила себе отвар. В этот момент в дверях кухни появился Роан, без дорожного плаща, в одной рубашке с закатанными рукавами. Цепь на груди лежала пустая, печать он снял, потому что вчера истратил на нее последнее право. Лицо серое, скулы красные, под правым глазом лопнул сосуд. Он не спал, и по нему это было видно, как по моей руке виден ожог.

Он остановился на пороге, посмотрел на Олли, на повязку, потом на меня. Я не стала ничего объяснять, просто подвинула к нему вторую чашку. Роан сел напротив, принял чашку обеими руками, словно грелся, и сделал первый глоток. Молча. Я молчала тоже. В этом молчании было что-то новое, чего не было вчера: не гостевой стыд, не инспекторская осторожность, а признание, что мы оба знаем цену, которую платим за это утро.

Тиса поставила свою чашку на стол.

— Илана, — сказала она, — приходил мальчик из коварни. Сказал, что мастер ждет тебя после обеда. Ему нужна оплата за починку печной заслонки.

Я кивнула. Двенадцать медяков. Половина того, что осталось в кошельке после покупки муки. Я знала, что в шкафу, за банками с крупами, лежит последняя заначка Норы, две серебряных монеты, которые она прятала от всех, кроме меня. Я знала, что эти деньги придется взять, и знала, что Нора не откажет, но посмотрит так, что я запомню этот взгляд надолго.

— Скажи ему, что приду, — ответила я.

Тиса кивнула и вышла. Олли доел кашу, посмотрел на Роана. Я видела, как мальчик разглядывает его руки. Крупные, с мозолями от пера и ремня инспекторской сумки. Руки, которые могли запечатать его имя, а могли его вернуть. Роан поймал его взгляд, и на секунду между ними возникло то, что бывает только между детьми и взрослыми, которые не умеют врать. Потом Олли отвернулся и ушел наверх, шлепая босыми пятками по ступеням.

Роан допил отвар, поставил чашку.

— Я получил ответ из палаты, — сказал он тихо, глядя в стол. — Подтверждение о свободе пришло. На твое имя. Без приписки.

Я замерла. Без приписки. Это означало одно: Маркус Дейн не успел вписать в документ условие о признании имен утерянными. Не успел или не смог. Я переспрашивать не стала, потому что Роан не стал бы врать. Цена, которую он заплатил за это подтверждение, была мне видна по его лицу: лопнувший сосуд, серые скулы, пустая цепь на груди. Он отдал за меня последнее место в совете рода.

— Спасибо, — сказала я.

Он не ответил. Встал, вышел в сени, и я слышала, как он надевает там плащ, как щелкает пряжка, как скрипит дверь. Потом шаги по крыльцу, потом тишина. Я осталась одна в кухне. На столе лежали три чашки, одна с его отпечатком пальца на краю, и пустая коробка из-под варенья, в которой Нора хранила медные гроши на лекарства.