— Войдите, — сказала я.

Роан вошел, остановился у порога. Без плаща, в одной рубашке, закатанные рукава, пустая цепь на груди. Он посмотрел на стол, на развернутую клятву, и я заметила, как он сглотнул. Он знал, что это такое.

— Ты ее читаешь, — сказал он.

— Я ее помню наизусть, — ответила я. — Каждый день с того дня, как подписала. Она не отпускает, понимаешь. Она сидит в голове, как заноза.

Он подошел ближе, встал напротив, положил ладони на край стола. Не на клятву, рядом. Между нами оставался лист пергамента и кружка с остывшим отваром.

— Ты знаешь, что будет, если ты сейчас пойдешь лечить Олли при мне, — сказал он.

— Я уже лечила его при тебе.

— Это была перевязка. Не лечение.

— Для меня это одно и то же.

Он замолчал. Я видела, как он борется с чем-то внутри, как ходят желваки на скулах, как он сжимает пальцы на краю стола. Я знала эту борьбу. Я сама через нее прошла сегодня утром, когда ела пересоленную кашу и смотрела на его пустую цепь.

— Я могу вызвать наблюдателя, — сказал он тихо. — Я могу попросить палату дать тебе охранный лист. Это не снимет клятву, но даст право лечить в одном конкретном доме.

— В твоем доме, — сказала я.

Он кивнул. Я поняла, что он предлагает мне то, чего я не просила. Крышу, имя, право работать под его защитой. Это было много. Это было слишком много для женщины, которая два месяца назад мыла полы в чужой лечебнице, потому что ей не давали трогать пациентов.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

Он кивнул, выпрямился, отступил от стола. На секунду его рука задержалась в воздухе, словно он хотел что-то поправить, но не решился. Я смотрела, как он выходит, как за ним закрывается дверь, как затихают его шаги в сенях. Потом опустила глаза на клятву. Моя подпись, его печать, мое будущее на тонком пергаменте, который мог сгореть в этой же печке, если бы я была другой женщиной.

Я свернула клятву, убрала обратно в ящик, под марлю. Потом взяла чистый лист, обмакнула перо в чернильницу и написала одну строку. Просто имя, без адреса, без звания. Илана Форд. Поставила точку, посыпала песком. Лист был пустой, но имя стояло. Я засушила чернила, спрятала лист в папку к двум другим документам. Утром я отнесу его Маркусу. Если он не придет ко мне сам.

За стеной заплакал Олли. Тихо, сдавленно, как умеют плакать только дети, которые привыкли плакать беззвучно. Я встала, пошла к двери. Клятва лежала в ящике, папка лежала на столе, а в кармане передника лежали два серебряных и один медный, и этого пока хватало на то, чтобы завтра утром открыть дверь и снова войти в кухню.