Плач Олли был тонкий, как нитка, которую тянут через ушко иглы. Я остановилась у двери в детскую, прижала ладонь к дереву. Кора была холодная, пахла смолой и старой краской. За дверью кто-то шмыгнул носом и затих, потом снова зашипел сквозь зубы, как маленький дракон, которому больно и стыдно.

Я открыла дверь. Олли сидел на кровати, обхватив колени руками. Свеча на тумбочке оплыла до самого донышка, воск залил бронзовый подсвечник. Рядом, на одеяле, лежала повязка, которую я наложила утром. Бинт сполз, и ожог на предплечье снова был открыт, красный, с тонкой пленкой новой кожи по краям. Марта стояла у окна с тазиком воды и не оборачивалась, пока не услышала мои шаги.

— Я думала, ты в кухне, — сказала она.

— Я и была в кухне.

Она поставила тазик на тумбочку, отступила. Я подошла к Олли, присела перед ним на корточки. Он не поднял головы, только сильнее сжал колени. На тыльной стороне левой руки у него чернел старый ожог, узор из трех точек и еловой ветви. Тот самый, что совпадал с гравировкой на браслете в подвале.

— Дай посмотрю, — сказала я.

Олли молча протянул руку. Я размотала сползший бинт, осмотрела рану. Кожа вокруг была горячей, под пальцами ощущался слабый жар, какой бывает, когда ожог тянется к сердцу. Я знала эту тягу. Если ожог дойдет до сердца, ребенок навсегда останется драконом. Я положила ладонь ему на предплечье, чуть ниже локтя. Жар перешел в мою руку, кольнул под кожей, как иголка. Клятва в ящике на кухне словно стала тяжелее, я это почувствовала даже через стену.

— Это растет, — сказала Марта.

— Знаю.

— Ты же понимаешь, что будет, если ты сейчас снимешь повязку и положишь мазь.

— Понимаю.

Я достала из кармана передника свой походный пузырек с загустевшим отваром полыни и липового цвета. Крышка не хотела отвинчиваться, пришлось зажать пузырек коленом. Марта смотрела на мои руки и молчала. Я знала, о чем она молчит. Целительская клятва была дана дворцовой лечебнице. Свободная практика мне не подтверждена. Любое лечение без подписи прежнего хозяина считалось нарушением клятвы, кара не штраф, а полный отзыв лицензии. Вчерашнее письмо Маркуса о возврате свободы лежало у меня в папке, но Роан предупреждал, что приписной лист палаты может признать его недействительным, если Маркус успеет подать жалобу. Я не знала, успеет ли.

Олли поднял голову и посмотрел на меня. У него были темные глаза, слишком серьезные для восьми лет. Губы шевельнулись, но он не издал ни звука. Печать немоты держала его крепко. Тогда он прижал ладонь к груди, там, где у него под рубашкой билось сердце, и тихонько постучал пальцем по ребрам. Он показывал мне, что жар идет туда.