— Я вижу, — сказала я. — Ложись.

Он послушно вытянулся на кровати, убрав руку с груди. Я размотала остатки бинта, бросила их в таз с водой. На донышке пузырька оставалась мазь, которую я варила позавчера на лавандовом масле. Запах поднялся по комнате сразу, теплый, медовый. Марта за моей спиной сделала короткий вдох.

— Если это увидят, — начала она.

— Тогда я буду лечить, — ответила я. — Помоги мне промокнуть.

Она подала чистую марлю. Я промокнула ожог, посыпала его тонким слоем толченой дубовой коры, сверху положила льняную повязку, пропитанную отваром. Олли зажмурился, дыхание у него сбилось, но он не заплакал. Я чувствовала под пальцами, как жар медленно отступает. Клятва в ящике, за стеной, в кухне, словно натянулась. Я знала, что это игра воображения, но все равно слышала тихий хруст пергамента.

За дверью послышались шаги. Я не обернулась, потому что уже знала, кто это. Роан вошел без стука, остановился у порога. В руке у него была свеча, которую он снял с лестницы. Он посмотрел на мои руки, на повязку, на Олли, на Марту, и я видела, как у него сжались пальцы на свечке.

— Ты лечишь, — сказал он тихо.

— Перевязываю, — ответила я.

— Это лечение.

— Для меня это одно и то же.

Он прошел в комнату, поставил свечу на тумбочку рядом с тазиком. Олли приподнялся, посмотрел на него, и впервые за вечер в его глазах мелькнуло что-то живое, не страх. Роан сел на край кровати, положил ладонь поверх одеяла, рядом с моей рукой. Не на повязку, рядом.

— Я могу засвидетельствовать, — сказал он. — Я бывший инспектор короны, у меня есть право свидетельства вне службы. Я засвидетельствую, что ты оказала первую помощь ребенку с ожогом, под мою ответственность.

Я посмотрела на него. Свеча бросала тени на его скулы, и я видела, как ходит кадык. Он предлагал мне не крышу и не охранный лист. Он предлагал мне свое имя в журнале свидетельств. Это было мало, и это было много.

— Ты понимаешь, что если Маркус подаст жалобу, тебя вызовут на совет, — сказала я.

— Понимаю.

— Тебя могут лишить остатков места.

— Меня уже лишили всего, что мне было положено.

Я кивнула. Потом снова повернулась к Олли, сняла остатки повязки, наложила свежую. Роан держал свечу, пока я работала. Марта подавала мне марлю и отвары. Олли лежал тихо и не плакал, только один раз коротко вздохнул, когда жар окончательно отступил от сердца.

Когда я завязала последний узел, Роан достал из кармана рубашки свою походную книжку, раскрыл на чистой странице, вывел несколько строк и расписался. Потом положил книжку на тумбочку, рядом со свечой, и вышел. Я слышала, как он спускается по лестнице, как скрипит половица в сенях, как хлопает входная дверь. Он ушел писать свидетельство в свою комнату наверху.