Я подошла к шкафу, открыла дверцу. За банками с крупами лежал кожаный мешочек Норы. Я развязала шнурок, пересчитала монеты. Два серебряных, один медный. На печную заслонку хватит. На лекарства для Олли на эту неделю тоже. На следующую неделю не хватит, но об этом я подумаю завтра.

Я положила монеты в карман передника, затянула шнурок на пустом мешочке, убрала его обратно за банки. Потом взяла свою целительскую клятву, развернутую на столе, свернула в тугой рулон, положила в нижний ящик, под стопку чистой марли. Пусть лежит. Может быть, когда-нибудь я сожгу ее в этой же печке.

За окном послышался стук колес. Подвода с углем подъехала к воротам. Я вышла на крыльцо, чтобы встретить возчика. Утро только начиналось, и в кармане у меня лежали два серебряных и один медный, а на столе в кухне остался отпечаток его пальца на чашке, и я знала, что вечером он вернется, и я снова налью ему отвар, и снова не буду задавать вопросов, на которые он не сможет ответить.

Вечер навалился на крыльцо мокрой шерстью. Я стояла у двери, держа в руке письмо, которое он принес. Оно пахло чужими духами, казенным сургучом и сладковатой пылью палаты. Печать была уже сломана, но я все равно ковырнула ногтем край, потому что хотела убедиться: бумага настоящая.

Внутри стояло мое имя. Целительница Форд. Свободная практика. Без приписки. Подпись Маркуса Дейна стояла внизу, мелкая и аккуратная, как всегда. Я провела по ней пальцем. Чернила были свежие, не успели даже просохнуть. Это значило, что он подписал сегодня, после полудня. Значит, его дожали. Роан, или страх перед клятвой, которую я могла публично назвать ложной.

Я сложила письмо вчетверо, потом еще раз, потом засунула в кожаную папку, туда, где уже лежало увольнение. Теперь у меня было два документа. Один отнимал право, другой его возвращал. Между ними стояло три месяца лечения драконьих ожогов и одна целительская клятва, которую я сегодня держала в руках первый раз за этот год.

Я достала клятву из нижнего ящика, развернула на столе. Тонкий пергамент, исписанный моей рукой. Клянусь служить дому и палате, лечить раны и не выдавать тайны. Я читала собственные слова, и они звучали как чужие. Клятва была дана не палате, а человеку, который сейчас сидел в сенях и смотрел в пол. Я вспомнила, как Маркус стоял надо мной в тот день, как клал руку мне на плечо, как говорил, что клятва это просто бумага, что настоящая верность важнее. Я тогда поверила. Теперь у меня в кармане лежало его письмо, в котором он торговал моими детьми.

В дверь постучали. Тихий, короткий стук, который я уже узнавала.