За дверью раздались шаги. Тиса. Легкие, быстрые, босые.

Я успела убрать свиток в ящик, но клятва осталась лежать на столе, свернутая наполовину, и край пергамента торчал из-под чернильницы. Тиса вошла, остановилась. Посмотрела на свиток, потом на меня. Ее темные глаза, обычно настороженные, сейчас были спокойными.

— Ты будешь лечить Олли?

Я не ответила сразу. Открыла крышку чернильницы, взяла перо, макнула в чернила. На чистом листе написала: «Осмотр». Потом зачеркнула. Написала: «Перевязка». Тоже зачеркнула. На самом деле мне нужно было написать «Лечение ожога у подопечного при свидетеле», но я не могла заставить себя вывести эти слова. Тиса смотрела, как я порчу бумагу.

— Если ты напишешь, что лечишь, палата отберет у тебя право работать навсегда, — сказала она тихо. — Я знаю. Марта рассказала.

Я отложила перо.

— Кто-то должен его перевязать. Ожог растет.

— Я умею, — Тиса подняла руку. На ее запястье был тонкий розовый рубец. — Марта научила меня вчера. Я сама.

Она сказала это просто, без бравады, но я услышала в ее голосе то, что двенадцатилетние девочки обычно не произносят вслух: «Я не хочу, чтобы тебя уничтожили из-за меня».

Я встала, прошла к печке, подбросила полено. Огонь занялся сразу, сухое дерево трещало. Запахло дымом и смолой. Я слышала, как наверху, на чердаке, кто-то зашевелился. Наверное, Олли. Ему было больно по утрам, ожог на предплечье тянулся к локтю, кожа вокруг него была красной и горячей. Я знала это, потому что проверяла его каждый час, даже ночью. Левое предплечье, еловая ветвь, звезда, три точки. Как на браслете в коробке.

Вернулась к столу. Тиса все еще стояла у двери, ждала. Я села, посмотрела на свиток клятвы. Потом на чистый лист с зачеркнутыми словами. Потом на нее.

— Сначала ты, — сказала я. — Покажи, как ты перевязываешь.

Тиса подошла, взяла из корзины бинт. Ее руки двигались точно, без суеты. Она знала, как наложить повязку так, чтобы она держалась и не давила на ожог. Я смотрела и чувствовала одновременно облегчение и стыд. Облегчение, потому что ребенок, которого я должна была лечить, научился справляться сам. Стыд, потому что это означало: система, которая привязала меня клятвой к чужому дому, заставила двенадцатилетнюю девочку взять на себя работу лекаря.

Тиса закончила, аккуратно обрезала конец бинта, положила ножницы на стол. Посмотрела на меня.

— Я могу делать это каждое утро, — сказала она. — Пока ты не решишь.

Я не ответила. Взяла перо, макнула в чернила. На чистом листе, поверх зачеркнутых слов, написала крупно: «Перевязка выполнена подопечной Т. под руководством». Руководства не было. Я просто сидела рядом. Но я не могла написать «лечение», потому что это слово означало конец моей профессии.