— Три дня, — сказала я, не поднимая головы. — Если ожог дойдет до локтя, у него начнется линька. Если дойдет до плеча, он не сможет вернуться в человеческую форму без постороннего.

— Чьей крови? — спросил Роан.

— Ничьей. Голоса. Того, кто произнесет его имя вслух и при нем.

— И ты знаешь его имя.

Это не был вопрос. Это было обвинение, завернутое в интонацию.

Я подняла голову. Нора у печи перестала мешать. Олли перестал жевать.

— Я знаю, что у него было имя, — ответила я. — Я не знаю, какое. Браслет в подвале сломан. Половина у тебя. Вторая — где-то в городе, у людей, которые его продали. Пока половины нет, имя не откроется. Печать тут не поможет. Только вторая половина.

Роан молчал. Я видела, как он кладет руку в карман, как пальцы сжимаются там, и представляла себе, что он чувствует под подкладкой: холодный металл, тонкий ободок, чужое имя, которое кто-то когда-то забрал у его брата.

— Ты отдашь половину? — спросила я. — Не сейчас. Завтра, когда я обведу новый край ожога и мы будем знать, сколько у нас осталось времени.

— Отдам, — сказал он. — Когда ты обведешь.

Я кивнула. Нора у печи выдохнула, и этот выдох был таким длинным, что каша в котле забулькала громче. Олли убрал руку со стола, спрятал под рубашкой и доел кашу левой, аккуратно, не проливая.

Я сложила тетрадь, спрятала карандаш и встала. В кармане у меня лежал ключ от подвала, и я чувствовала его сквозь ткань. В чужом кармане лежала половина браслета с именем моего мальчика, и мы оба это знали, и мы оба делали вид, что не знаем.

Я не дала ему уйти из кухни, пока он не показал мне свою руку. Не из милости, из расчета: мне нужно было знать, насколько глубоко сидит в нем та же схема, прежде чем доверять ему ключ от подвала и мальчика с ожогом, ползущим к сердцу.

Нора у печи налила мне воды в глиняную кружку, и я сделала глоток только для того, чтобы руки не дрожали. Руки не дрожали, но горечь во рту помогала говорить ровно.

— Сядь, — сказала я Роану. — Опусти рукав. Мне нужен край твоего ожога, не история.

Он сел на лавку напротив Олли, и мальчик сразу перестал жевать, глядя на то, как инспектор короны послушно расстегивает второй крючок манжеты. Запястье у Роана было сухое, костистое, в старых белых нитях, и ожог на нем выглядел давно уснувшим зверем: рисунок обрывался у самой кости, не расширяясь, но и не исчезая. Кольцо со стертой гравировкой, тонкое, как обещание, которое кто-то не сдержал.

Я достала тетрадь. Положила рядом с его рукой чистый лист, прижала угольным карандашом край ожога и обвела, стараясь не касаться кожи. Он не вздрогнул. Только закрыл глаза, когда я вела линию по месту, где кольцо сжималось в узел.