Роан подошел к полке и наклонился. Я следила за его лицом, но фонарь бил ему в затылок, и я видела только скулу и сжатую челюсть. Потом он выдохнул — коротко, через нос, и этого мне хватило.

— Откуда, — сказал он, и это не был вопрос инспектора. Это был вопрос человека, который увидел в ящике что-то из собственного сна.

— Из приюта, — ответила я. — Брин сказала, что прежняя смотрительница прятала их здесь, чтобы не сдавать в палату. Я не знаю, кому они принадлежат. Пока не знаю.

Он взял сломанный браслет, повертел в пальцах. Я увидела, как белеют костяшки, и впервые подумала, что перчатки он снял не из-за меня, а из-за этой жестянки. Он держал браслет так, как держат ключ от чужого дома, в который не имеют права заходить.

— Ты его узнал, — сказала я. Не спросила.

— Узнал, — ответил он тихо. — Такой же был у моего брата. Когда он умер.

Мы молчали. Фонарь шипел, масло в нем подходило к концу, и тени по стенам метались, как потревоженные птицы. Я не знала, что сказать. Я знала, что он никогда не говорил о брате. Ни в рапортах, ни в журнале, ни в тех двух фразах, которыми мы перекинулись вчера на крыльце, когда он впервые увидел маленького дракона.

— Поэтому ты все еще здесь, — проговорила я. — Поэтому тебя прислали к детям, которых ты не хочешь закрывать.

— Поэтому я еще жив, — поправил он и положил браслет обратно. — Больше ни из-за чего.

Я закрыла коробку, завязала холст, повернула ключ в обратную сторону. Делала все это медленно, потому что руки чуть дрожали, а я не хотела, чтобы он это видел. Получилось плохо. Он заметил.

— Форд, — сказал он. — Я не закрою дом. Сегодня.

— А завтра?

— Завтра зависит от того, что ты успеешь сделать с этими двенадцатью.

Мы поднялись наверх. Из кухни тянуло луком и теплом, и голос Норы, негромкий, материнский, выводил Олли из-за стола. Я слышала, как мальчик шаркает ногами, как стукнула деревянная ложка о край миски. Это был звук, который я не хотела потерять ни за какую лицензию.

Я остановилась на последней ступени, не пуская его в кухню. Роан посмотрел на дверной проем, потом на меня, и я впервые разглядела у него на скуле тонкую белую полосу, похожую на оплывший свечной след. Шрам. Старый.

— Ты проверишь его ожог? — спросила я. — Ты имеешь право. Или ты хочешь, чтобы он умер бумажным призраком, пока мы торгуемся сроками?

Это было жестоко. Я знала, что жестоко. Но мягкость с ним не работала, с ним работала только правда, даже если она стоила мне голоса.

Он шагнул на кухню без ответа.

Он шагнул на кухню без ответа.

Я пошла за ним, потому что не могла отпустить чужого человека к чужому ребенку с ожогом, который полз к сердцу. На пороге задержалась, чтобы снять фартук и надеть чистый передник — жест глупый, но я не хотела, чтобы Олли видел на мне пятна от мази. Он и так боялся всего, что пахло лечебницей.