— Двенадцать лет назад мой брат носил такой же. С такой же звездой. Он умер в приюте Вейн через три дня после того, как браслет исчез.

В кухне стало тихо, даже кот за печью перестал мурлыкать. Нора замерла у чайника, и я знала, что она сейчас делает вид, будто не слышит, но слышит каждое слово.

— Маркус Дейн тогда был моим наставником, — сказал Роан, глядя на браслет. — И твоим тоже.

Олли втянул голову в плечи. Я прижала тряпицу к его руке, и мальчик зашипел сквозь зубы.

— Тихо, тихо, — сказала я ему и добавила, не оборачиваясь: — Роан, ты сейчас пугаешь ребенка.

Он опустил руку с браслетом, и я увидела, как у него дрогнуло горло. Он убрал браслет в карман, к своей половине сломанного. Это было неправильно и правильно одновременно.

— Я не знал, что он здесь, — ответил он. — Я думал, реестр имен забрали из приюта вместе с сундуком.

— Сундук забрали, — сказала я. — Браслеты оставила Вера. Она знала, что без них дети не доживут до зимы.

Нора поставила чайник на стол и впервые за день посмотрела на Роана прямо. В ее взгляде было то самое кухаркино презрение к людям в форме, которое не зависит от чина и печати.

— Суп остыл, — сказала она. — Садитесь оба. И ты, маленький, тоже.

Я открыла рот, чтобы отказаться, но Олли уже сполз с лавки и сам потянулся к миске. Его рука, которую я только что перевязала, не дрожала.

— Марта, — позвала я, — посади Тису к нам. И мальчиков. Сегодня общий обед.

Роан вытащил из-за пояса журнал и положил его на край стола. Страница была чистой. Он ждал, не записывая ничего, и я впервые поняла, что он действительно не знает, в какую графу нас вписать. Слева сидел инспектор с печатью короны, справа — целительница без лицензии, между ними — мальчик с чужим именем на руке.

— Садись, — сказала я Роану. — Суп горячий.

Он сел. Марта поставила перед ним миску, и он взял ложку как человек, который ест чужой суп впервые за много лет. Я заметила, что он держит ложку левой рукой — привычка, оставшаяся с тех пор, когда в его кармане лежал браслет умершего брата.

Олли доел первым, облизнул ложку и молча положил голову мне на плечо. Его рука под повязкой уже не горела, и я знала, что до утра ожог не доберется до локтя. Это было немного, но это была моя работа, и я сделала ее вопреки клятве.

Роан посмотрел на наши руки — его правая с ложкой, моя левая на голове мальчика — и впервые открыл журнал на чистой странице.

Ложка стукнула о край миски, и Олли вздрогнул у моего плеча. Я прижала его крепче, потому что мальчик не выдержит еще одного громкого звука в этом доме, где громких звуков и так хватает на десятерых.