Прачка принимала белье молча, считая медяки на моей ладони, как будто я могла их недосчитаться. Я сбила цену до тридцати двух, отдала корзину и пошла по узкой улочке к аптекарю, у которого пахло лавандой и почерневшим от времени деревом. Над дверью висела вывеска с тремя ступками, и одна из них была перевязана бечевкой, потому что треснула, и я каждый раз при виде этой ступки думала, что аптекарь мог бы ее починить, но не чинит, потому что она уже стала вывеской.

Аптекарь сидел за прилавком в очках с треснувшим левым стеклом, и при виде меня снял их, положил на расписку и сказал:

— Марта сказала, что ты придешь.

— Пришла, — ответила я и выложила на прилавок мешочек с монетами. — Долг за мазь, до обеда как обещала.

Он взвесил мешочек в руке, не пересчитывая, и я увидела, как его глаза задержались на кожаной папке у моего бедра. Он знал, что я ношу в ней, потому что об этом знал весь квартал, и от этого знания в горле стало горько.

— Мазь дам, — сказал он. — И сверху настойку от ожогов, за малую цену. У меня внук в этом году получил ожог от утюга, я знаю, что такое жечь ребенка.

Я хотела сказать, что не жгу, а лечу, но промолчала, потому что он не про то. Он про то, что в городе уже знали, кто ходит в приют с кожаной папкой и без лицензии, и что скоро придет тот, кому эта папка нужна больше, чем мне.

Я взяла мазь, взяла настойку, сунула в карман сдачу и вышла. До приюта оставалось полтора часа ходу, и я почти дошла до поворота, когда меня догнал мальчишка лет двенадцати в куртке не по размеру и протянул сложенную вчетверо бумагу.

— От палаты, — сказал он. — Сказали в руки.

Первые капли дождя упали мне на лицо, когда я перешла через мост, и я подумала, что не успею до сумерек, но все равно замедлила шаг у перил. Под мостом пахло тиной и мокрым деревом, а в кармане у меня лежало письмо из палаты, и я не могла его выбросить и не могла с ним вернуться.

В приюте горело только одно окно, в кухне, и от этого света в мокрых сумерках стало больно, как от соли на свежей ране. Я вошла через черный ход, чтобы не стучать в парадную дверь, и в сенях пахло хлебом и чем-то еще, чужим, металлическим, и я сначала не поняла чем, а потом поняла: Роан варил лекарство. На плите стоял мой котел, и в нем булькало то, что я замешивала утром от ожогов, и кто-то, кроме меня, знал, куда класть сухую кору и когда снимать с огня.

Я скинула мокрую куртку на лавку и вошла. Марта стояла у стола, резала хлеб, и вид у нее был такой, будто она решала, с чего начать мне рассказывать. Тиса спала на лавке у печки, подложив под голову сложенный передник, и Олли сидел на полу рядом с ней, привалившись к стене, и тоже спал, и его рубашка была перевязана свежей повязкой, которой утром не было.