— Я пришел за третьим ключом, — сказал он. — И за твоим отказом. Сначала за отказом.

Я сложила руки на груди, чтобы он не увидел, как они дрожат. Это была не боязнь, это была злость, чистая, как кипяток. Чужими духами от него больше не пахло. Пахло печным дымом, моей мазью и его собственной усталостью. Я отметила это и тут же отогнала мысль прочь, потому что запах не был ни обещанием, ни виной.

— Говори цену, — ответила я. — У меня двенадцать минут до переклички.

— Третье действие печати открывает оставшиеся имена. Одним жестом, без нового браслета, без нового тела. Все одиннадцать сразу. Печать гаснет, я остаюсь без должности и без голоса в своем роде. Малый совет получит право выбрать мне невесту и место, где я буду жить. Я перестану быть инспектором короны сегодня к полудню.

Тиса на крыльце выдохнула так, словно ей дали пощечину. Ларс опустил глаза и раскрыл папку. Я смотрела на Роана, и во мне две вещи говорили разом. Одна говорила: бери, бери сейчас, пока Маркус не уехал в малый совет с серой папкой и не запер имена навсегда. Вторая говорила: ты отдаешь право выбрать себе жену и место в жизни за чужих детей, и эта цена слишком похожа на ту, которую с тебя уже сняли однажды.

— Тебе было четыре, когда у тебя забрали брата, — сказала я. — Ты помнишь, как горел дом?

— Помню запах. Не огонь. Запах, — ответил он коротко.

Я кивнула. Пауза кончилась. Я подошла к нему, протянула руку ладонью вверх и сказала:

— Тогда снимай печать сам. Я не буду держать твою цепь.

Роан снял цепь через голову, положил в мою ладонь медную печать, еще теплую от тела. На ней была видна тонкая трещина по краю, почти незаметная. Он знал, что она треснет после третьего действия. Он знал и принес ее сюда.

Ларс раскрыл папку, и в ней лежал лист с именами всех одиннадцати детей, которых я вписала в учетную книгу по прозвищам. Тиса подала мне браслеты из-под фартука, двенадцать штук, завернутых в чистую тряпицу. Марта вынесла с полки серебряную пластинку реестра из подвала. Все улики были у меня в руках.

— Я не поеду в малый совет, — сказала я. — Я поеду в палату к Маркусу. С тобой, с Ларсом и с Тисой. Пусть он увидит твою спину без рубашки, пусть он увидит мою подпись под протоколом и пусть он сам скажет вслух, что отказывается вернуть имена. Я хочу, чтобы он это произнес при свидетеле, который умеет писать.

Роан впервые за утро посмотрел на меня так, словно я сорвала с него не печать, а рубашку. Это был взгляд не благодарности и не нежности. Это был взгляд мужчины, который понял, что женщина рядом с ним перестала ждать его выбора и сделала свой.