— Лена, — сказала я. — Тебя зовут Лена. Ты помнишь мамин голос.

Девочка кивнула, и по ее щекам потекли слезы, но она улыбалась. Тиса обняла ее, и я впервые увидела, как старшая из детей гладит младшую по голове без злости.

Роан стоял у окна, и я видела его лицо. Он смотрел на детей так, будто впервые понимал, зачем отдал печать. На столе лежала тетрадь с двенадцатью именами, и я положила поверх нее письмо об увольнении с подписью Маркуса, а сверху положила копию протокола королевского наблюдателя. Три листа, три правды, двенадцать имен.

— Ужин, — сказала Марта. — И спать. Завтра перекличка по именам.

Дети разобрали чашки, и я услышала, как Олли впервые за долгое время произнес вслух «спасибо» без запинки.

После ужина в доме стало тише, и эта тишина пахла мятой и лавандой, а не дымом. Марта забрала поднос с чашками, и я слышала, как она в сенях говорит Норе, чтобы та не мыла посуду до утра. Дети ушли наверх, и я слышала их шаги по лестнице, и среди этих шагов впервые за долгое время не было топота маленьких лап. Только ноги, только подошвы, только дети, которые больше не превращаются.

Я осталась в кухне одна с тетрадью имен, письмом об увольнении и браслетом без гравировки, который лежал на столе рядом с жестяной коробкой. За окном падал мокрый снег, и я слышала, как он тает на подоконнике. В печи догорали угли, и я подбросила полено, чтобы не сидеть в темноте. Роан вышел на крыльцо после ужина и не вернулся, и я знала, что он стоит там без плаща, потому что плаща у него больше не было, только чистая рубашка, которую я утром достала из сундука.

Мне нужно было проверить счета, переписать расход муки и соли на две недели вперед и поставить завтрашнюю перекличку по именам. Я открыла тетрадь на чистой странице, и ручка в моей руке дрогнула. Впервые за три года я писала в этой тетради не клички, не прозвища, а настоящие имена детей, которых мне доверили. Аниса, Олли, Тарин, Лена. Имена стояли ровно, и под каждым я поставила дату и номер браслета из реестра.

Скрипнула дверь, и вошел Роан. Снег лежал у него на волосах и на плечах, и таял, и капли катились по чистой ткани рубашки. Он остановился у порога, посмотрел на тетрадь, на браслет, на меня, и не сказал ни слова. Я видела, что он замерз, и что пальцы у него посинели, и что он не хочет просить чаю, потому что считает, что сегодня и так слишком много попросил.

— Садись к печи, — сказала я. — И сними рубашку, она мокрая.

Он сел на лавку, стянул рубашку через голову и остался в одной нижней сорочке. Я принесла из сеней сухое полотно, накинула ему на плечи и подбросила еще одно полено в печь. Он сидел, опустив голову, и я видела шрам на его спине, который вчера лечила от звезды к последней точке. Третья точка стала тонкой полоской, почти незаметной, но я знала, что она там есть, и знала, что эта полоска стоила ему права голоса в совете его рода.