Впрочем, какая разница? Главное, что песня зашла.

В остальном коммуна жила привычной жизнью: до обеда мы пропадали на производстве, а потом разбегались по территории — кто в главный корпус, в библиотеку или на очередную репетицию театрального кружка, кто на стадион, кто на озерко, купаться. Школа закрылась на каникулы. Мы с девчонками возобновили тренировки, и даже у Марка начало кое-что получаться. А вечерами все устраивались кругом у большого костра. Завшколой Тарас Игнатьевич (коммунары звали его просто 'дядька Тарас!) приносил гитару и заводил тягучие романсы или украинские народные песни, до которых он оказался большой охотник. Ребята слушали, потом запевали и сами, как правило, обходясь без аккомпанемента. Репертуар у коммунаров во многом был составлен из уличных и тюремных песен, а порой и из скабрёзных частушек. Дядька Тарас не протестовал и даже иногда пытался подыгрывать.

На второй вечер рискнул взять гитару и я. Оказалось, что пальцы сохранили кое-какие навыки из «той, прошлой, жизни» — не бог весть что, но классические дворовые «три аккорда, два баррэ» мне всё же удавались. Что до музыкального слуха — то им Лёха Давыдов не был обделён от природы.

И — понеслась!

Почти всё, что я исполнял, здесь не известно по той же причине — попросту ещё не сочинено, не написано. Кроме блатного репертуара послевоенных лет, популярностью пользовались песни из моей туристическо-КСПшной молодости — вроде «Страна Мадагаскар» и «Кожаных курток» Визбора, и розенбаумовского одесского цикла. А разухабистая «Батька Махно» группы Любэ даже стала в нашем отряде строевой, и надо было слышать, как уже на третий день, когда отряд в полном составе маршировал на «завод», полторы дюжины моодых глоток разом подхватывали припев, мелодия которого по такому случаю подверглась некоторой трансформации:

…Мертвые с косами вдоль дорог стоят

Дело рук красных дьяволят!

Мертвые с косами сбросили царя

Занималась алая, занималась алая…

И — хором, дружно, в ритм босых пяток, ударяющих по пыльной дороге:

…Заря! Заря! Заря!..

И подлинным, признанным хитом стал окуджавовский «Сентиментальный марш» — его всегда исполняли под занавес костровых посиделок, неважно, под гитару, или без.

Вот и сейчас:

Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет,

Когда трубу к губам приблизит и острый локоть отведет.

Надежда, я останусь цел: не для меня земля сырая,

А для меня — твои тревоги и добрый мир твоих забот.

Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся,

Какое б новое сраженье ни покачнуло б шар земной,

Я все равно паду на той, на той далекой, на Гражданской,