… однако, уже третье «проникновение со взломом» в моей здешней жизни! Надо с этим завязывать, а то ведь и в привычку войдёт…
Марк вытащил из-за пазухи фонарик, но я вовремя схватил его за руку. Где-то тут должна быть ведущая вниз лестница или потолочный люк, и где гарантия, что свет не пробьётся через щели в комнаты музея? Пришлось медленно, на цыпочках, наощупь обшаривать весь чердак — мы исцарапались, изгваздались и наглотались сухой пыли, пока не обнаружили искомое.
Это была узкая лесенка, круто уходящая вниз и упирающаяся в дверь. Даже тех крох лунного света, что проникали через мансардное окошко, хватило, чтобы понять, какая она вся рассохшаяся, шаткая и скрипучая. К счастью, я вовремя вспомнил приём, подсмотренный в каком-то ещё советском теледетективе: при подъёме или спуске по особо скрипучим лестницам ногу надо ставить сразу на всю ступню, мягко, и обязательно вплотную к стенке. Я шёпотом растолковал Марку, что следует делать, и мы один за другим спустились вниз, скрипнув всего раз или два, да и то едва слышно. Каждый раз я покрывался холодным потом и замирал, готовый опрометью броситься наверх, но обошлось; никто нас не услышал — видимо компания, собравшаяся для ночных бдений в музее (когда мы пробирались вдоль подсвеченных окон я ясно слышал несколько голосов) была слишком занята своими, музейными делами.
…Вот и хорошо, нам того и надо…
Осторожно нажимаю на ручку двери — она чуть подаётся. Ага, ясно, с той стороны закрыто на крючок. Ну, это нам раз плюнуть… Лезвие финки входит в щель, цепляет «запор» — и я тихонечко, не дыша, приоткрываю дверь.
IV
На первом этаже было гораздо светлее, чем на чердаке, и не пришлось продвигаться наощупь, рискуя сослепу опрокинуть какой-нибудь экспонат и оповестить о своём присутствии всех в музее. Мы сумели даже рассмотреть висящую у выхода из комнаты схему экспозиции — две длинные анфилады комнат, разделённые по годам и темам: «Детство и юношеские годы Кропоткина»; «Научная и революционная деятельность в 1870–1876 гг.», Копия рабочего кабинета Кропоткина в Лондоне. И — «Et cetera, Et cetera»[1], как говаривали просвещённые римляне…
Я прикинул, что, судя по схеме, замеченные нами снаружи посиделки проистекают в зале, помеченном латинской цифрой «IV» — самое большое помещение музея, отведённое под «последний период жизни Кропоткина, его возвращение в Россию, жизнь в Дмитрове». Мы же сейчас были, наоборот, в самой маленькой комнатёнке под номером «VI» — если верить схеме, траурной, отведённой под экспонаты, посвящённые болезни, кончине и похоронам князя-анархиста. Я огляделся — действительно, вот и посмертная маска на затянутом чёрной тканью пюпитре. В бледном лунном свете зрелище выходит жутковатое…