Дальше события развивались обыкновенно… и печально. Четыре года Таня росла и горя не знала — ходила в школу, играла с подружками во дворе (они поселились в Саратове, где приёмный отец получил должность в горотделе ГПУ), и не забывала изредка, втайне от всех, упражняться с «искалкой». Но в двадцать седьмом умерла от тифа приёмная мать. Отец стал сильно пить, манкировал службой, пока не доигрался до трибунала, в результате которого ему отчётливо светили лет пять лагерей — правда, не по принятой недавно тяжкой пятьдесят восьмой статье, а по обвинению в халатности. Бывший лихой краском не стал дожидаться позора — снял со стены наградной, с именной серебряной табличкой командующего Второй Конной Городовикова «маузер», и….
Тринадцатилетнюю Таню за неимением родственников, способных о ней позаботиться, определили в детдом. Там она и промыкалась полтора года, пока не угодила под циркуляр, разосланный доктором Гоппиусом по детприёмникам, сиротским приютам и детским домам всего Советского Союза.
— А дальше меня отвезли в Москву, в лабораторию, а потом и сюда. — закончила она рассказ. — Этот Гоппиус говорил же — так с каждым из нас было, значит, и сами всё знаете…
Она шмыгнула совершенно по-детски носом и вытерла набежавшую слезинку.
— И вообще, чего это всё я да я говорю? Давай ты теперь!
Её палец обвиняюще уставился мне в грудь. Я совсем было собрался придумать что-нибудь, когда…
— Извините, что прерываю вашу беседу, но нам надо познакомиться.
Я обернулся так стремительно, что едва не свалился со стула. В дверях стоял китаец — самый настоящий, в синей со шнурами, рубахе и штанах, маленькой, чёрного шёлка, расшитой шапочки и косицей на затылке.
— Ещё раз прошу извинить за невежливость. — гость поклонился, согнувшись в поясе и сложив ладони перед собой лодочкой. — Меня зовут Ван Лао, и я ваш новый учитель.
По-русски он говорил безупречно, хотя и с характерным акцентом.
— Не будете ли вы так любезны сесть в круг и приготовится внимательно слушать? Прежде, чем приступить к учёбе, мы с вами должны обсудить множество очень-очень важных вещей.
В классе повисла мёртвая тишина. Скосив взгляд, я увидел, как вытянулись физиономии у Марка и Татьяны.
…а что вы хотите? Я и сам офигел…'
IV
Я ожидал, что сейчас каждого из нас попросят повторить собственные истории, вроде той, что только что изложила нам Татьяна. Ну, всё, по порядку: жил, родился, какие способности проявились, как попал в поле зрения программы Гоппиуса, когда оказался в коммуне… Ничего подобного учителя Лао —шифу Ляо, так он попросил себя называть впредь — не интересовало. Сперва он расспрашивал нас насчёт имён — детского или молочного, как нас звали в сопливой юности; школьного — прозвища, данные в школе; домашнего — как к нам обращались в кругу семьи. Интересовало его, какой цвет, какое растение предпочитает будущий ученик, в какое время суток чувствует себя лучше или наоборот, а в какое испытывает беспричинную тоску. А больше всего его интересовали сны — об этом предмете она расспрашивал долго и подробно, причём остальные должны были сидеть и молча внимать. Сидеть, кстати, надо было на полу, на особых циновках, которые мы сами сплели под его руководством из камыша, за которым пришлось всей гурьбой идти на озеро. Учитель Лао показал несколько поз, которые следовало принимать: одну, когда слушаешь учителя, другую — когда отвечаешь на его вопросы и треттью для отдыха в перерывах между занятиями.