А с другой стороны — повесившийся профессор, страшная смерть отца Марка и иерусалимского раввина. Не выдумал же он всё это? Нет, тут надо разбираться и разбираться, и вдвоём с Марком нам эту задачку нипочём не осилить. А значит без «дяди Яши» теперь никуда…
— При чём тут Барченко? — спросил я. — Вы, кажется, упоминали, что он тоже заинтересован в этой книге?
«Дядя Яша» кивнул.
— Прежде, чем прятать книгу у ребе Бен-Циона мы с твоим отцом, Марк, сфотографировали несколько её страниц — просто так, на всякий случай. Оказавшись в Москве, я показал отпечатки Барченко, и вы бы видели, в какое он пришёл неистовство! Умолял меня бросить всё и немедленно возвращаться за книгой, обещал пойти к самому Бокию, чтобы он распорядился… Я едва уговорил его немного подождать.
— А зачем она была ему так нужна, вы не знаете?
— Понятия не имею. Пытался расспрашивать, но он заговорил на своём птичьем эзотерическом языке, и я мало что понял. Но книга для них с Гоппиусом крайне важна, это несомненно. А значит, ребята — и для нас с вами тоже.
Повисла пауза, на этот раз долгая, на несколько минут. Оба мои собеседника не сводили с меня тревожных, ожидающих взглядов — будто именно за мной должно остаться последнее слово, окончательное, главное решение.
…А может, так оно и есть?..
— Ладно, будем считать, что вы убедили нас в своей искренности. — сказал я. — Если мы сможем вам чем-то помочь — будем рады. Только вы уж меня сначала выслушайте, и постарайтесь не задавать вопросов. Я отвечу, конечно, но только не сразу. И ты, Марк, тоже постарайся не удивляться… или, хотя бы удивляйся молча. Лады?
«Дядя Яша» посмотрел на меня в упор, дёрнул упрямо уголком рта — и кивнул.
VIII
Оказавшись в Москве, Яша с головой ушёл в хитросплетения борьбы с разного рода «уклонами», которым с увлечением предавалась партийная верхушка страны. Многое из того, что творилось тогда, находило живейший отклик в его душе — прежде всего, непримиримое соперничество Сталина с «правыми», Бухариным, Рыковым и Томским, недавними союзниками Кобы в противостоянии с левой оппозицией. Конечно, у Яши были свои счёты с «кремлёвским горцем», как назовёт однажды Сталина поэт Осип Мандельштам (которогоЯша с давних пор терпеть не мог), но партийных «правых» он не любил куда больше — и теперь всей душой поддерживал новый «поворот генерального курса партии». В какой-то момент ему даже померещилось, что советское руководство взяло на вооружение идеи, предложенные Троцким — хотя иллюзии эти довольно быстро развеялись. Он даже написал письмо начальнику ИНО покаянное письмо с признанием в своей ошибке, оправдывая долгое молчание и скрытность боязнью «формального к себе отношения и нежеланием причинить неприятности руководству ГПУ…»