Он поднял на меня глаза.

— Может быть, позже Алёша? Это длинная история.

— Ничего, мы никуда не торопимся.

«Дядя Яша» явно собирался ответить, что у него, в отличие от нас, времени не так много — но, видимо, что-то в моём голосе подсказало, что лучше будет уступить.

— Что ж, тогда слушайте. Надеюсь, не надо предупреждать, что всё сказанное должно остаться строго между нами?

Книга, о которой шла речь, попала к нашему собеседнику из коллекции знаменитого собирателя-букиниста Гинцбурга. Когда готовилась операция советской разведки на Ближнем Востоке, множество старинных фолиантов и свитков были изъяты из научных библиотек для того, чтобы обеспечить «персидского торговца еврейскими книгами» первоначальным обменным фондом. Протесты музейных работников при этом во внимание не принимались — в лучшем случае, им обещали вернуть книги позже, когда необходимость в них отпадёт.

Поскольку основную и самую «денежную» часть клиентуры Якуба Султан-заде составляли богатые собиратели раритетов из Европы и САСШ, каждую из книг необходимо было подвергнуть экспертизе, причём не в СССР, а на Западе — никто не собирался раскрывать истинное происхождение «товара». Так книга и попала в руки известного знатока древних рукописей, работавшего с крупным венским антикваром Эрлихом. И вот тут-то начались пугающие странности.

Эксперт — восьмидесятилетний профессор Берлинского университета, еврей по происхождению — проработал с книгой всего два дня. На третий Яша, зашедший к нему на квартиру (профессор предпочитал работать дома) обнаружил его повесившимся в собственном кабинете. Книга лежала раскрытой на конторке, причём её пергаментным страницы были опалены, словно их пытались поджечь, но потерпели неудачу. Рядом, в пепельнице, ещё дымилась горка пепла — надо полагать, записи, сделанные во время изучения книги — и записка довольно-таки тёмного содержания. В ней покойный профессор заклинал любым способом уничтожить «источающий зло том», пока тот не обернулся ужасающими несчастьями для всего человечества…

Разумеется, Яша, донельзя озадаченный таким поворотом событий, ничего подобного делать не стал. Он сжёг записку в той же пепельнице, забрал книгу и поспешил покинуть квартиру. Труп профессора обнаружили только через три дня (он вёл нелюдимый образ жизни) и приписали самоубийство душевной болезни. Книгу же Яша после зрелых размышлений снял с торгов и забрал с собой в Палестину, где развернулся очередной акт этой трагической и замысловатой истории.

Когда «Дядя Яша» заговорил об «источающем зло томе», я едва сдержал скептическую усмешку. Очень уж это напоминало историю «Некрономикона», от первой и до последней страницы выдуманную Говардом Лавкрафтом — уж не у него ли Яша Блюмкин почерпнул этот образ? А что, вполне логичное предположение: я не слишком хорошо знаком с биографией американского фантаста, но, по-моему, и «Зов Крулху», и «Дагон» и ещё многие его произведения к текущему, 1929-му году уже увидели свет. По-английски нас собеседник Блюмкин читает сносно, и вполне мог проглотить на досуге один из журнальчиков, где публиковались эти рассказы. Впрочем, вряд ли — при жизни писатель был почти неизвестен за пределами Штатов, упомянутые журнальчики относились к категории не самых популярных, а в Америке «дядя Яша» ни разу не был. Разве что, рассказал кто-нибудь из знакомых?