Но — ностальгия ностальгией, а сейчас мне предстояло первое в нынешней ипостаси знакомство с московским общественным транспортом. Я уже приготовился, в лучшем случае, к давке, а то и к тому, что ехать придётся, вися на площадках или каких-нибудь шлангах, подражая коту Бегемоту. Но, видимо местный час пик уже миновал; в трамвае народу было не так много, нашлись даже свободные места на лавках из лакированных деревянных реек, установленных вдоль стен. Кондукторша смерила нас недоверчивым взглядом и озвучила прайс: пять копеек с головы, как очевидным школьникам. Оказывается, билеты здесь стоят по-разному: от пяти копеек для нашего брата, несовершеннолетнего, а так же красноармейцев, и до пятнадцати — для прочей публики. Где-то посредине располагались студенты и члены профсоюза.
За проезд заплатил Марк (у него хранилась вся наша небогатая касса общим счётом в три рубля с полтиной) и мы приникли к запылённым стёклам, рассматривая проползающие мимо со скоростью примерно двадцать вёрст в час городские пейзажи.
Первое впечатление: нынешнее Петроградское шоссе не имеет ничего общего с тем, что отложилось у меня в памяти в семидесятых. Нет строгих сталинок, вытянувшихся парадным строем, никаких бульваров и дублёров. Само шоссе узкое, самое большее, в две полосы, плюс трамвайная нитка, тянущаяся по правой стороне. Некоторое узнавание обозначилось лишь на подъезде к Петровскому парку, когда за чахлыми липами мелькнули пряничные башенки Путевого дворца — сейчас там, как и во времена моей студенческой молодости, располагалась Военно-воздушная академия имени. Жуковского.
Миновав эстакаду Тверского путепровода, вагон завернул на трамвайный круг на площади Тверской заставы. Здесь уже было куда больше привычного и знакомого — и здания Белорусского (тут он пока носит название Брянского) вокзала, и белая старообрядческая церковь в глубине, за трёхэтажными купеческими домиками. Я испытал лёгкий шок, обнаружив в центре площади Триумфальную Арку, которую, как и все мои современники привык видеть на Кутузовском проспекте, пока не сообразил, что её перенесут на новое место году, кажется, в тридцать пятом году, согласно генеральному плану реконструкции столицы…
Дальше «номер двадцать третий» не шёл. Пришлось совершить пересадку, и на этот раз уж от души потолкаться и попихаться в битком набитом вагоне. Третья пересадка ожидала нас на Бульварном Кольце — четверть часа унылой ругани, тряски, жестяного дребезга, визгливых, пронзительных призывов кондукторши: «обилечиваемся, граждане, обилечиваемся!», чьих-то деревянно-жёстких локтей, впивающихся в наши юношеские бока — и вот на фоне темнеющего неба нарисовался из облаков облупленный золочёный купол храма Христа-Спасителя. Мы выбрались из опостылевшего трамвая, поозирались, сориентировались и скорым шагом двинулись вверх по Пречистенке, на другом конце которой, возле самой Садовой её пересекал нужный нам Штатный переулок.