И первое, и второе к Егорову применить было трудно: устроен хорошо, средства вполне достаточные, книжки пишет, да не только для местной публики, а и для заграницы. Уважаемый человек.
— Вот, здесь владельцы меделянов нашей губернии, — Егоров вырвал страницу из блокнота и протянул Ланскому. — Все пятеро. Можете сослаться на меня. Но повторюсь — вряд ли.
— Благодарю вас, — ротмистр сложил листок пополам и отправил во внутренний карман пиджака (здесь, в имении, он был в штатском).
Они вместе прошли в «свитские номера» — строение по соседству с дворцом Ольденбургских, предназначенное для проживания гостей, императорской свиты или близких друзей. Андрей Владимирович прошёл в свою комнату писать очередную главу американских приключений, а ротмистр в свою, составлять рапорт, который сегодня к вечеру будет на столе начальника губернского отделения. Теперь, когда между Рамонью и Воронежем ежедневно ходил поезд (до станции Графская совсем маленький, в два вагона, желтый и голубой), проще было передать бумаги нарочным, чем отправлять шифрограмму, тем более, что отправлять телеграммы приходилось бы там же, на станции. От дворца Ольденбургских — три версты. А квалификация местного телеграфиста такова, что обратно шифрограммы не расшифровывались.
Перечитав рапорт, Ланской поместил его в конверт манильской бумаги, запечатал патентованным клеем и выглянул в окно.
— Иван! Иди сюда!
Ординарец в свитских номерах не жил, не по чину, а снимал комнатку у местного обывателя. Оно и лучше — сбор сведений непосредственно у населения.
Отдав конверт, он наказал Ивану купить в Воронеже в магазине Демуазо швейцарского горького шоколада, выделив на это пять рублей.
— Скажешь — ротмистру Ланскому, он мой сорт знает.
Когда ординарец (на самом деле Иван Никифоров ординарцем не был, не полагалось, а был агентом наружного наблюдения) отбыл, ротмистр спрятал список Егорова в шкатулку с секретом. Нет, теперь он ещё меньше подозревал Егорова в симпатиях к анархизму, уже то, что тот отдал список, не предварив его просьбой «только между нами», напротив, предложил свое имя, говорило о нём, как о человеке государственном. Но пусть бумага полежит.
3
— Меня задержало происшествие, прискорбное, неприятное и непонятное, — принц Петр Ольденбургский говорил по-английски ради присутствующих. — Вы уже, впрочем, знаете, а господин Конан-Дойль и вовсе обнаружил тело. Разумеется, все мы смертны, и печалиться особо вроде бы и нет причин, естественный ход событий не изменить, но только если этот ход и в самом деле естественный.