— Не знаю. Сейчас опять подумалось, что чушь это все, бредни — отрицательное тяготение. Шарлатанство чистой воды. Рагозинцев — человек увлекающийся, я знал его по университету. Он все гигантскую пушку проектировал, с полетом снаряда в стратосфере.
— Разве это шарлатанство? Немецкие орудия «Колоссаль» вполне реально обстреливали Париж с дистанции в сто верст.
— Это верно, только Рагозинцев предлагал делать ствол из волокнистого углерода. Нет, теоретически это, быть может, и осуществимо. Но не в этой жизни.
— Полет фантазии… Я слышал, для ученого это простительно.
Капелица скорчил гримасу — темно ведь, а то, что Арехин никталоп, Петр Леонидович не знает.
— Этот полет фантазии обошелся казне в сто сорок тысяч рублей. Взамен казна получила макет один к двадцати, выполненный из дерева.
— Так отчего вы едете? Дали бы заключение — шарлатанство, только и всего.
— А вдруг — нет? Рагозинцев те деньги ведь не прогулял, а потратил на исследования отрицательного притяжения. В конце концов, от моей поездке казне убытка нет. И если вы считаете, что ядовитая конфета предназначалась командарму, вернее, командующему фронтом, то почему не пойти далее?
Скачок мыслей от стоимости поездке к ядовитой конфете Арехина удивил, но не изумил. Ученые люди мыслят нетривиально. Почти как шахматисты.
— Давайте пойдем. Куда?
— Коробка конфет досталась нашему любезному Михаилу Николаевичу случайно. А вообще-то ее прислали товарищу Ленину. Быть может, товарищ Ленин и был целью неизвестного отравителя? А бедную Джолли Рэд задело рикошетом. При всех покушениях на Столыпина, говорят, погибло человек пятьдесят. А Ленин — фигура несравненно более крупная. Давайте спать.
Арехин и сам чувствовал — пора.
4
Улицы Екатеринбурга отличались и от московских, и от петроградских не сколько шириной, сколько людьми. Лица донельзя сосредоточенные, суровые, серьезные. Если москвичка взглянет — рублем одарит, то местные девицы и дамы, скорее, обухом по темечку. А пролетариат мужского пола всем своим видом внушал: «Зря ты сюда приехал, господин хороший. Ой, зря».
Арехин шел неспешно, сзади в плохонькой пролетке ехал Капелица. С утра его знобило, болела голова. Простыл. Или инфлюэнция? Что за радость болеть в чужом городе? Но ведь не выберешь, где, когда и чем болеть.
С жильем устроились быстро — в губкоме дали ордер на комнату в особняке купца Пугачева на Златоустовской улице. Ордер — это по нашему, по-революционному. А где еще останавливаться? Гостиницы забиты сверху донизу, да и не гостиницы они теперь, а нечто, словами неописуемое. Американская гостиница, где некогда останавливался Чехов, отдана под венерический госпиталь. Это, бесспорно, благородно и необходимо — исцелять красноармейцев от гонореи, или как сказали в губкоме, от перелойной болезни, но ведь и у здоровых людей есть потребности. Ничего, успокоили в губкоме, плюньте на гостиницы, берите комнату и живите, сколько нужно. Если хотите — можете две комнаты взять, да хоть целый дом. Он пустует, только один человек живет, а больше никого. В этом доме Дом Уральских Талантов устраивать будут, но не сейчас, а чуть погодя, после полной победы мировой революции, и потому живите, без стеснения. Вы надолго? Пайком мы обеспечим, по первой категории, само собой. Чем богаты. Вот от нас мандат, товарищи.