— Близнец, моложе на двадцать лет другого близнеца?
— Да, звучит нелепо. Или сам Лачанов, волшебным образом перенесённый на двадцать лет назад.
— Тоже странно. Он бы тогда не узнал Кисловодска, окружение.
— Странно, согласен, но насчет Кисловодска — а многое ли он видел? Флигель по сравнению с пятым годом не очень-то изменился, да и инструменты врачебные преимущественно остались прежние. А жену свою он видел?
— Ещё как видел. Эдгар По, пожалуй, переписал бы «Замок Эшер», доведись ему быть свидетелем той встречи. Да и говорит Лачанов о своих магазинах. Разве двадцать лет назад у него были магазины? Двадцать лет назад его и в Кисловодске-то не было, а ведь он вас знает, по имени-отчеству величает.
— Магазины, возможно, и были — как он жил в Петербурге, наверное никто здесь не знает. Но вы правы, меня он двадцать лет назад не знал. Но путешествие во времени я просто для наглядности привёл. Для того, чтобы показать разницу между вчерашним Лачановым и нынешним… не знаю даже, как его назвать.
— Но вы упорно избегаете называть его человеком. Он у вас то субъект, то обследуемый, то вовсе индивид.
— Нет, никаких отклонений от человеческой натуры я не нашёл. Но стоило бы взять анализы крови, мочи и прочего, да ещё просветить икс-лучами.
— Это ценное предложение. Так и поступим. А сейчас я, как и обещал, верну вас домой.
Обратный путь Гёсснер молчал — видно, утомился. Ничего удивительного.
Расстались они с доктором на пороге его особнячка. Тот сказал:
— Меня беспокоят ваши очки. Солнечная мигрень? Если хотите, могу порекомендовать прекрасное средство.
— Благодарю, но мигрени меня не тревожат, — ответил Арехин.
И солгал.
6
Когда он впервые увидел Лачанова, мигрень — пусть это будет мигрень — пыталась запустить свои щупальца — пусть это будут щупальца — в голову, в мозг. Сначала разноцветные узоры замерцали перед глазами — хотя они, разумеется, были за глазами. Потом болезненная точка справа от темени. Потом тупая разлитая боль правой половины головы. Тёмные очки помогали лишь отчасти. В отличие от истинных мигреней, избавление, вопреки врачебным рекомендациям, приносила рюмка водки, большая рюмка, как говорили прежде — железнодорожная. Ещё лучше — две. Но с болью пропадала начисто и строгость мышления, вместо неё приходил знаменитый авось, обещавший многое, но обещания исполнявший с пятого на десятое. И в шахматах. И в жизни. Потому оставалось — терпеть. Он и терпел.
— Куда ехать, товарищ командор? — спросил Аслюкаев.
— Курс — Белая Вилла. Знаете?
— Так точно, шеф, — ответил Баранович. — Культурная примечательность.