— Куда нас поместите? — спросил он у хранителя.
— Найдем куда, — хранитель, видно, решил, что могло быть и хуже, а два человека с чемоданчиками — ничего, да и не заживутся они здесь, эти два человека, так и в ордере написано — временные жильцы. — Проходите.
Пройтись пришлось в бельэтаж, в угловую комнатку, скромную, но опрятную.
— Других пригодных для жилья помещений нет, за исключением моей каморки, — объяснил хранитель. — В этой комнате свояк купца жил, обстановка сохранилась.
Свояк, не свояк, а в комнате был и диван, и походная кровать. Можно ли желать большего?
Арехин представился и за себя и за Капелицу.
— Павел Петрович, — назвался хранитель.
Арехин усадил Капелицу на диван.
— Как самочувствие, Петр Леонидович?
— Да разве теперь самочувствие… Теперь вместо самочувствия всеобщая революционная сознательность, — попробовал пошутить Капелица. На бледном лице выступили мелкие бисеринки пота. — Не иначе, сглазили.
— Павел Петрович, — обратился Арехин к хранителю, — нельзя ли нам чаю?
— Да разве теперь чай? Теперь вместо чая кипяток, — то ли совпало, то ли шутит так хранитель. Не простой человек. Народный учитель? Из духовенства?
— А кипяток найдется?
— Как раз кипяток и найдется! Аккурат чайник зашумел, когда вы стучать начали.
— Ну, несите чайник. И стаканы тоже.
Чай, московские баранки, колотый сахар, лимон — чем не сокровище. Но Капелица глотнул раз-другой, и стакан отставил. На баранки даже не посмотрел. Плохой признак.
Арехин уделил хранителю немного сахару и баранок. Московский гостинец. Тот, проворчав, что и в Москве есть люди, оказывается, кто бы мог подумать, ушел.
Что делать с Капелицей? Если инфлюэнция, то надеяться на природу. А если в самом деле — сглазили? Есть ведь умельцы, встречались.
На этот случай у Арехина было старое ведьмацкое средство, сердитое, но эффективное.
Он достал из чемодана жестяную коробочку, открыл.
— Это что? Махорка? — спросил Капелица.
— Нюхательная смесь с хутора Мохового. Пробирает до мозга костей.
— Однако и вкус же у вас.
— Вкус здоровый. Но нюхать будем вместе.
— Вы шутите?
— Теперь разве шутки?
— Мне и свой табак сейчас не мил.
— Считайте это лекарством, — Арехин серебряной ложечкой взял понюшку, поднес к носу, втянул… Не любил он этого средства, а что делать! Чихал минуты четыре, слезы лились потоком, в ушах звенело, в глазах искры, со стороны посмотреть — чучело чучелом. Но он определенно увидел — рядом с Капелицей висело облачно, неясное, серое, будто кто-то пустил колечко дыма.
Не факт, осадил он себя. Может и показаться, после хуторского табачку-то.