И очень может быть.
Поэтому вели себя они скромно, но с достоинством: выполняем особое поручение. Чье? Вам в самом деле хочется знать? Этого мало, товарищ. Впрочем, вот мандат реввоенсовета за подписью Льва Давидовича Троцкого. Вы грамотны? Превосходно. Тогда распишитесь — с указанием должности и партийного стажа. Обязательство хранить военную тайну. Если кто-либо о нас узнает, значит, проболтались вы. Кроме вас некому, другие понимают, когда любопытство уместно, а когда нет. Что? Да расстреляют вас, только и всего — если проболтаетесь. Или выгонят из партии. С комприветом, товарищ. И тебя видели.
Подобные разговоры Арехин вел только в уме ради времяпрепровождения: у пассажиров штабного вагона требовать объяснений никто не осмеливался. А хоть бы и осмелился, как потребуешь? Во время стоянки вагон охраняли стрелки, мимо которых мышь не проскочит, не то что двуногое любого пола, возраста и сословия. Издалека, правда, постреливали. Не на стоянке, на ходу поезда. Кто стрелял, зачем, оставалось неизвестным. Скорее всего, от восторга безнаказанности — вон в полуверсте едет поезд, дай-ка я из кустов шмальну наудачу, чай, некупленные патроны-то. Пуля, известно, дура, потому главное было не привлекать стрелков чем-нибудь приметливым, из ряда вон выходящим. Например, чистым окном. Заблестит, засверкает на солнце, пули и полетят. Конечно, за полверсты могут и не попасть, тем более в движущуюся цель, а все-таки ну их. И, главное, окна снаружи были прикрыты деревянными щитами — на случай разбития. И потому смотреть на мир можно было только в узкие щели, в вагоне царил полумрак, а сама идея протереть окно снаружи рассматривалась как чистая абстракция.
В дверь деликатно постучали:
— Впереди станция Кантыканальская, будем делать остановку, — доложил штабной ординарец и, не дождавшись ответа, дверь прикрыл. Настоящий чин, должность и функция у паренька хитрованского вида могли быть и другими, но ординарец звучало привычнее. Правда, революционный порыв не желал обретать замшелый формы, принятые в императорской армии. «Мы прежние порядки пнем ногой, долой погоны вместе с головой!»
— Кантыканальская… — оторвавшись от журнала, проговорил Капелица. — Звучит, словно поэма. Или ругательство.
Состав тормозил плавно, видно, машинист достался опытный. Иначе, впрочем, и быть не могло, выбрали лучшего — как и паровоз, и вагоны.
Пожалуй, тот же пейзаж видел и Чехов, когда тридцать без малого лет пробирался на восток, на каторжный остров Сахалин.
Ну, им-то поближе — пока.
Остановился состав нечувствительно, карандаш, что Капелица положил на журнал, не шелохнулся.