— Я пройдусь, — Арехин надел шинель — старую, только без погон. Зато есть ремень, на ремне кобура, ореховое дерево и свиная кожа, немецкая работа, еще довоенная. А в кобуре — именной маузер. Теперь он ничем не выделялся среди прочих красных командиров. Разве что темные очки красные командиры редко носят, но мир меняется. Годика через три, через четыре командир в темных очках станет обыденным явлением. Хорошо, не через четыре, а через шестьдесят четыре. Не мы, так потомки наши увидят мир сквозь темные очки.
Капелица тоже решил размяться. Вид у него был сугубо штатский — английский дорожный костюм, разумеется, серый, плащ тоже серый, а на голове — дисталкер, охотничье кепи.
В тамбуре стоял часовой с наганом, на земле у входа другой часовой, только с кавалерийским карабином, а рядом с вагоном, метрах в десяти, редкой цепью выросли стрелки, уже с полномерными трехлинейками системы генерала Мосина. Штыки, что громоотводы. Значит, быть грозе.
Станция ничем не отличалась от других станций: вставить стекла, поштукатурить, побелить, покрасить, открыть буфет, полный снеди и напитков, а, главное, добавить спокойных до сытого одурения обывателей — и здравствуй, год тысяча девятьсот тринадцатый.
Но тринадцатый год ушел безвозвратно, ушел и забрал с собою буфет с горячими и холодными закусками. И потому вместо добродушных сонных обывателей в отдалении слонялись личности колоритные, голодные и злые.
Мать-мать-мать-мать! — разносилось по станции не ветром — само. Такова сила народного слова.
Паровоз отцепили от состава и повели на водопой. Дело житейское. Паровозам тоже пить-есть нужно.
Капелица достал трубку, но курить не стал, только в руках вертел. Здесь табака приличного не найдешь, да и неприличного тоже, поэтому приходилось экономить. Так и шел с трубкой в руке. Чистый Шерлок Холмс.
Подбежал пацаненок лет десяти.
— Дяденька, хлебушка дай! — стал он просить Капелицу. — Ну дяденька, дай, есть хочется. А то помру!
Капелица растеряно посмотрел на Арехина. Все, что можно было отдать, они отдали еще на Волге, и теперь столовались при эшелоне.
— А ну пошла! Пошла твоя прочь! — стрелок-азиат бежал с винтовкой наперевес.
Пацан исчез, будто и не было. Быстро бегает. Как, однако, бытие на сознание влияет: прежде он даже и не подумал бы назвать мальчика — пацаном. Впрочем, это и не мальчик вовсе. Девочка. Пацанка. Или нет.
— Тут плохо ходить далеко. Совсем плохо. Съедят. Близко ходить хорошо, мы стреляем, не съедят! — доходчиво объяснил стрелок. Бурят, гольд, кореец? Велика Россия…
— Спасибо, товарищ! — сказал в спину возвращающемуся назад в охранение стрелку Капелица.