* * *

Однажды он зашел к другу, но вместо Сашки выглянула его сестра:

– Проходи, гостем будешь. Брат с утра удрал на речку с отцом.

– Ладно, я потом зайду.

– Посиди, мне скучно. Да не отворачивайся, жарко, дышать нечем, вот и разделась.

Соджун нерешительно поднял голову и покраснел: крепкое девичье тело облегали трусики и лифчик; полукружья грудей так и притягивали взгляд. В полутемной комнате фигура девушки мерцала и пугала странной белизной.

Парень не мог оторвать глаз от молочного тела, и постепенно стеснение начало проходить. Отчего-то он раскраснелся и налился жаром. Рванулся к двери, вылетел на улицу и побежал к туалету. Расстегнул ширинку, отдышался, но писать не хотелось. Что это было?

Неужели из-за этой дуры? Но тело какое красивое, белое, не то что у него и его сестер, темное с примесью желтизны.

С того времени он старался не попадаться девушке на глаза и не заходил домой к однокласснику. Вот и сейчас крутился у ворот, не решаясь заглянуть. На его удачу Сашка как раз вышел из дома, увидел друга и приветливо махнул рукой, приглашая в гости.

Оглядевшись, Соджун заметил под навесом кастрюли, облепленные тучей мошки. Двор тонул в кисловатом запахе.

– Глотни, – протянул ему Сашка алюминиевую кружку.

– Что это?

– Самогонка, чистая, как слеза.

Ожог, в сто раз сильнее, чем от перца, опалил рот и горло. Выпучив глаза, Соджун закашлялся, судорожно задышал и еле выговорил:

– Что за отрава?

– Первак. Стащил у отца.

Вскоре мальчишки спрятались от взрослых и заснули на сеновале.

Соджун вернулся домой окружным путем через хлопковое поле, затаился в сарае, увидев мать. Не хотел попадаться ей на глаза – влетит по первое число, и заступиться некому.

* * *

Амя умерла. Слегла в один из дней и не поднималась несколько месяцев. Она лежала на циновке ближе к окну, а детей переместили к самой двери. Соджуну стало проще убегать из дома. Когда возвращался, подходил к ней и прислушивался, но различал лишь стоны и хриплое дыхание. К еде амя не притрагивалась. Вскоре вместо бабушки лежал скелет, обтянутый кожей; редко, очень редко она открывала глаза, и по впалой щеке катилась одинокая слеза.

Зимой, ближе к корейскому Новому году, чужие тетки захлопотали на кухне, чужие дядьки принялись строгать доски и сбивать их одна к другой. Затем дед расстелил на полу красный материал и белой известкой стал выводить иероглифы по вертикали. Мама шепнула Соджуну, что это мендчжон – траурный паспорт, без него Небеса не примут душу покойной бабушки. Иероглифы – это ее фамилия; у корейцев женщины не меняют девичьи фамилии, иначе после смерти попадут к родственникам мужа. Мать поежилась: «Гичада[31] , если я и на небесах буду с родней твоего отца».