Мысли Соджуна прервал паровозный гудок. Протяжный и тревожный, как будто подсказывал решение: беги в Коканд. Знакомый пацан уже год учился в железнодорожном училище, хвалился, что там бесплатно кормят, место дают в общежитии и стипендию платят. Да, надо поступить в железнодорожное, не всем же учиться в институте.

Когда на станции останавливались поезда, первыми из тамбура выходили проводники и не отходили каждый от своего вагона. Стояли как часовые: форма с красной окантовкой по вороту кителя, в руках, вместо автоматов, деревянные жезлы со светящимися набалдашниками, по сигналу которых в строго определенное время приходили в движение огромные колеса, а трубы выпускали пар в прощальном гудке. Проводники поднимались на ступени, оглядывали перрон и стояли в тамбуре до тех пор, пока поезд не тронется.

Соджун, собрав вещи, рванул на станцию, чтобы успеть на пассажирский. На минутку остановился, скинул рюкзак на пыльную дорогу, вытер краем рубахи лицо и стянул с себя шерстяной свитер. Обычно в летние дни мальчишки бегали полуголые, раздетые до пояса или в майке и босиком, а ему постоянно хотелось укутать себя одеялом. Домашние говорили, что он перепутал зиму с летом, и заставляли его переодеваться. А пацаны катались со смеху, когда однажды он появился на улице в любимом свитере:

– Почему не в пальто?

– Не замерзнешь?

– Может, в одеяло завернешься?

Скалили зубы и предлагали каждый свое, посмешнее. Он хохотал вместе со всеми и предлагал на спор походить в свитере больше получаса. На кон ставили разную ерунду, которая оказывалась у него в кармане. Хоть бы сегодня никто ему не встретился.

Соджун огляделся и поднял голову. В совершенно ясном небе виднелась странная тень, дрожа от марева и предвещая ненастье. Он поежился – неужели грянет гром и хлынет ливень? В это время до него донесся голос Фили:

– Стой, стой, ты куда? Отец ваш утонул.

– Ты чокнулся от жары? Он вчера утром уехал на поле.

– Уехал и утонул.

Соджун кинулся с кулаками, чтобы избить за дурацкую шутку, но Филя смотрел на него таким горестным взглядом, что парень бросил рюкзак на землю и со всех ног побежал домой. Бежал и надеялся, что идиот Филя, как всегда, все перепутал, что отец жив и здоров.

Вот уже остался за спиной нижний корейский поселок, вот водонапорная колонка, вот поворот к их дому. Влетел во двор и остановился. Мать без платка, со спутанными волосами, размахивала отцовской рубашкой, той самой, которую он надевал по праздникам, и выкрикивала в небо страшные слова:

– Айгу! Алексей дюгота, Ханыль ним, Алексей дюгота![39]