Двигалась по кругу. Она просила Небо принять душу папы, еще плавающего в холодной воде. А вдруг он выплыл? Зачем она это сейчас говорит, каркает, как черная ворона, отправляет отца неизвестно куда.

Соджун подбежал к ней и выхватил рубашку:

– Остановитесь! Вдруг папа жив?

– Утонул он! Душа его будет маяться и не попадет в другой мир, если не сообщить об этом Небесам.

* * *

Каждое утро он ездил со взрослыми на поиски отца. Рядом с ним в кузове грузовика сидел Филя, пытался отвлечь его от мрачных мыслей дурацкими рассказами о пацанах, показывал пачку папирос с Эльбрусом, которую утащил у папы, потом виновато замолкал и жалостным взглядом смотрел на друга.

Соджун пытался разобраться. Если Небо принимает душу по настоящему имени, как оно узнает, кто такой Алексей? Ведь корейское имя у отца другое. И тогда он повиснет между мирами? Вдруг его вытолкнут, и он вернется назад?

Вода, большая вода вернула тело отца на девятый день. Мать и тетки выли истошными голосами, а чужие люди замелькали во дворе, как тогда, когда умерла амя. Они рисовали иероглифы на красном полотне, сколачивали гроб, деловито стуча молотками по гвоздям.

Эти похороны были намного страшнее бабушкиных. Тогда мать и тетки голосили для гостей, потом вытирали носовыми платками сухие глаза. А сейчас плакали по-настоящему и выли так, что мороз пробирал. Мать озиралась, словно надеялась увидеть в толпе мужчин отца, и опять начинала причитать: «Айгу, этигя?»[40]

К дому подъехал старый грузовик с дребезжащими бортами. Водитель, молодой парнишка-узбек, открыл кузов, отошел в сторону и издали наблюдал за происходящим. Мужчины жестикулировали, о чем-то спорили, затем прошли на террасу и остановились.

– Где Соджун?! – истошно закричала мать сиплым голосом, пытаясь отыскать взглядом старшего сына, который должен начинать траурную процедуру похорон.

Крик матери подстегнул Соджуна. Он вырвался из своего укрытия и побежал по хлопковому полю, зеленые кусты хлопчатника били по ногам, проваливавшимся в арыки между рядами; он падал и поднимался, мотал головой и бежал дальше.

Вчера мать выла страшным голосом и рассказывала, как изуродовано тело отца. Даже в комнату его не занесли. Положили на веранде, прямо на том месте, где он отдыхал, когда приезжал с поля, уставший, в кирзовых сапогах и клетчатой рубашке. Сдвигал густые брови, будто сердился. Потом улыбка появлялась на его загорелом лице, глаза оживали и смотрели в ту сторону, где стоял Валерий, точная копия отца. Они смотрели друг на друга и улыбались. Соджун злился и думал: «Почему отец не видит меня, своего старшего сына, не спросит, как дела?» Ему тоже хотелось сидеть с ними.