— Знаю.
— Я пока не умею.
Вот это было честнее любых слёз.
Я кивнула.
— Тогда начните с Сену.
Её лицо дрогнуло.
— Да.
Раэм услышал.
— К Сену, — сказал он.
И только тогда мы все двинулись прочь от озера.
Не победной процессией.
Скорее людьми, которые пережили обвал и ещё не знают, кто остался под камнями.
В Доме Наследников Сену спал.
Хепу сидел рядом, Сат-Исет держала его руку. Знак на запястье был бледнее. Не исчез. Но отступил от плеча.
Раэм сел к сыну.
— Я вернулся.
Сену не проснулся.
Но пальцы его сжались вокруг руки отца.
Я стояла у двери и впервые за много дней не считала его вдохи сразу.
Один.
Потом второй.
Ровно.
Хепу посмотрел на меня.
— Он выдержал.
— Пока.
— Арина.
Я замолчала.
Старый врач устало улыбнулся.
— Иногда можно сказать просто: выдержал.
Я кивнула.
— Выдержал.
За моей спиной тихо вошёл Кахем.
— Птахор в северной келье. Ипи под охраной. Ремени жив. Молчальник тоже. Сехем вернулся в военный двор, но мои люди с ним. Тияра закрылась в своих покоях.
— А Несират?
— Жива. Меру с ней.
Хорошо.
Слишком много живых для одного утра.
Я почти боялась верить.
Кахем подошёл ближе и протянул мне маленький предмет.
Медный амулет.
Ладья с закрытым глазом.
— Нашли у ступеней озера после суда. Не твой?
Я взяла амулет.
Он был тёплый.
На внутренней стороне проступили тонкие знаки. Не чернила. Не резьба. Будто металл сам вспомнил письмо.
Я уже знала, что там будет, до того как Меху поднёс лампу.
Слова были короткие.
И ударили сильнее всего суда.
'Ты спасла его сына.
Теперь спаси моего.'
Воздух вышел из груди.
Неферет-Айя.
Раэм поднял голову от ложа Сену.
— Что там?
Я закрыла пальцы вокруг амулета.
Не потому, что хотела скрыть.
Потому что ещё не могла произнести.
За окном поднималось солнце.
Озеро, которое утром должно было забрать моё имя, теперь блестело золотом.
Но где-то далеко, за белыми стенами, за рекой, за границей Чёрной Земли, начиналась Красная Земля.
И там был ребёнок, которого дворец считал мёртвым.
Ребёнок, чьё имя уже проснулось.
Шаи-Мену.
Эпилог Ребенок Красной Земли
В Красной Земле ночь не была чёрной.
Она была синей.
Глубокой, сухой, холодной, с острыми звёздами над камнями и таким ветром, от которого даже взрослые мужчины прятали лица в ткань. Песок полз между валунами тонкими струйками, шуршал по коже шатров, забивался в складки одежды и стирал следы быстрее, чем человек успевал оглянуться.
Шесеп-Ша любил такую ночь.
Пустыня в такие часы говорила тихо. Не людям дворца, не жрецам, не тем, кто привык слушать только себя. Она говорила тем, кто умел молчать.
Он сидел у низкого огня, закрытого камнями с трёх сторон. Пламя было маленьким, почти невидимым издали. Дым не поднимался вверх, а стелился по земле и исчезал между сухих кустов.