— Папа, — прошептал мальчик.
Раэм сел рядом.
— Я здесь.
— Ты спал, когда его унесли?
Комната остановилась.
Хенут закрыла рот рукой.
Раэм медленно наклонился к сыну.
— Кого?
Сену посмотрел на меня.
Потом на отца.
— Маленького. В чёрной лодке.
Сосуд с песком у стены вдруг зашуршал.
Сам.
Ткань на нём дрогнула, будто внутри прошёл сухой ветер.
Я подошла и осторожно развернула край.
На детской пелёнке, которой был обёрнут сосуд, проступали тёмные влажные знаки.
Не от воды.
Словно ткань вспомнила чернила.
Меху поднёс лампу и прочитал шёпотом:
— «Хаир видел первый вдох.»
Раэм побледнел так, что я испугалась, что он упадёт.
— Нет, — сказал он.
Но голос был уже не отрицанием.
Мольбой.
Сену снова закрыл глаза.
— Он был жив, — прошептал мальчик.
Тишина стала огромной.
Больше комнаты.
Больше дворца.
Больше всех красивых лживых ритуалов.
Раэм медленно опустился на колени рядом с ложем сына.
Не передо мной.
Не перед богами.
Перед правдой.
А я смотрела на него и понимала: ночь, которую не помнил фараон, не была ночью мёртвого ребёнка.
Она была ночью первого вдоха.
И кто-то украл этот вдох у них обоих.
Глава 34 Первый вдох Шаи-Мену
«Хаир видел первый вдох.»
Меху прочитал это шёпотом.
Но слова всё равно прозвучали громче крика.
Раэм стоял возле ложа Сену и смотрел на детскую пелёнку, обёрнутую вокруг треснувшего сосуда. Ткань лежала в моих руках. Старая, пожелтевшая, с красной вышивкой по краю. На ней проступили тёмные знаки, будто чернила всё это время спали в волокнах и проснулись только сейчас.
Хаир видел первый вдох.
Не Раэм-Небхет.
Не фараон.
Хаир.
Человек, которого Неферет-Айя когда-то позвала по имени в комнате Красного Занавеса.
Раэм медленно опустился на край ложа. Сену спал рядом, измученный, с тонкой тенью под глазами. Маленькая рука лежала поверх покрывала. Под повязкой на запястье прятался чужой знак, но сейчас даже он будто затих.
— Это ложь, — сказал Раэм.
Не нам.
Себе.
— Песок не говорит как человек, — тихо произнёс Хепу. — Он хранит то, что в него вложили.
Раэм поднял на него глаза.
Хепу не отступил.
— Я не сказал, что всё понимаю. Но я вижу: ткань отвечает на имя. И на твою память, владыка.
Меху всё ещё держал лампу. Руки у него дрожали, свет прыгал по стенам, делая лица живыми и чужими.
— Нужно записать, — сказал он почти неслышно.
Раэм резко посмотрел на него.
Писец побледнел, но не опустил глаз.
— Если не записать сейчас, потом кто-то скажет, что мы все неправильно прочли.
Я подумала: вот за это Меху, наверное, и выжил в горящем архиве. Не потому, что был смелым. А потому что для него потерянная запись была почти тем же, что потерянный человек.