У меня пересыхает во рту, и это не из-за жажды.
Он поднимает глаза, когда я останавливаюсь в дверном проеме. Его серые глаза сразу же встречаются с моими, и, несмотря на прохладный воздух, по моему телу пробегает жар. Он медленно делает глоток из стакана, не отрывая от меня взгляда, как будто ждал, что я его найду.
Мы почти не виделись в последние несколько дней.
— Я... я шла на кухню за напитком, — объясняю я. Он не спрашивал, но я чувствую необходимость объяснить, почему блуждаю по дому ночью.
Он ставит стакан и похлопывает кожаную подушку рядом с собой.
— Присядь и выпей со мной.
Я кусаю нижнюю губу. Разумнее всего было бы отказаться и вернуться в комнату Кина. Но во мне пробуждается дух сопротивления. Почему я должна бояться? К тому же, я хочу получить ответы о его планах на Кина и меня.
Я вхожу в комнату и усаживаюсь на диван напротив него.
— Что ты хочешь выпить? — он указывает на полностью укомплектованную барную тележку на другом конце комнаты.
— Бренди. Если у тебя есть.
Он встает и подходит к тележке, а я не могу отвести от него взгляд. Несмотря на его размеры, в его движениях есть что-то раздражающе изящное. Но когда он наливает напиток, я замечаю темно-красные пятна на его рубашке, размазанные по рукаву. Мое сердце замирает. Кровь. Боже, что он наделал?
Он возвращается с хрустальным бокалом, и наши пальцы касаются друг друга, когда он передает его мне.
Я отшатываюсь.
— На твоей рубашке... На твоей рубашке кровь.
Павел смотрит на красные пятна на своей иначе безупречной рубашке.
— Это не кровь, это краска.
Я смотрю на него. Это не тот ответ, которого я ожидала. Но потом я вспоминаю его студию, те холсты, ту бурю эмоций, запечатленную в краске. В Павле есть нечто большее, чем он показывает миру.
— Так ты все-таки больше визуальный художник, чем писатель?
Его плечи напрягаются.
— Я бы не назвал то, чем я занимаюсь, искусством. Некоторые люди пьют, некоторые дерутся. Я бросаю краску на холст, когда не могу уснуть.
— Честно говоря, я бы скорее приняла тебя за человека, который пьет и дерется.
Его губы поднимаются в полуулыбке.
— Поверь, я и тем, и другим занимался. И до сих пор занимаюсь, когда настроение подходит.
Он не возвращается на прежнее место. Вместо этого он подвигается ближе ко мне, его огромное бедро касается моего. Аромат его одеколона острый и мужской, а его тело излучает тепло, как медленно горящее пламя. Я подумываю отодвинуться, чтобы разрядить напряжение между нами, но по какой-то причине не делаю этого.
— Мы наткнулись на твою студию во время экскурсии, — выпаливаю я. — Эти картины были... интенсивными.