Сначала всё шло как обычно, хотя, если учесть, что живём мы здесь недавно, то "обычно" можно сказать с натяжкой. Ну да ладно. Я была в гостях у Оксанки, мы поели "хворост", попили молока, посплетничали о Сашке, он нравится Оксанке. Сашка уже закончил школу и сейчас, не знаю, то ли отучился где-то в училище, то ли учится заочно, мне это, честно говоря, совсем не интересно, но работает он в совхозе, подрабатывает. Лентяй, на мой взгляд, и какой-то безалаберный человек. Так вот, разговаривали мы у Оксанки в комнате. У неё маленькая комнатка совсем: две кровати, на одной спит она, на другой — её бабка. Ещё в комнате есть небольшой шкаф, на нём зеркало, как книжка, и шифоньер. Всё, да больше ничего там и не поместится. А Света, её сестрёнка, спит в зале, в гостиной. Вот ещё одно различие: мы в Уцике говорили — гостиная, а здесь говорят — зала. Но суть одна и та же. Сидим, разговариваем, Оксана перед зеркалом причёсывается, и тут я замечаю, что на шкафчике этом пепельница стоит хрустальная, в ней клочки волос и крестик. Оксана, видимо, заметила мой взгляд и решила пояснить:
— Это мой крестик, а волосы бабкины. Она собирает все наши волосы и в печке сжигает.
— Ууу, — ответила я что-то невразумительное из вежливости. Надо же было как-то отреагировать на это.
— А крестик мой, — продолжала тем временем Оксана, — а у тебя есть крестик?
— Есть, у мамы где-то, я его не ношу.
— Ааа, а тебя крестили?
— Да, — я улыбнулась, припоминая, что в день моего крещения мы с Вадимом застряли в лифте. Я хоть и была маленькая, но запомнила. Вадим — мой крёстный, а Надя — крёстная. Вот к ней то мы и направлялись, чтобы забрать её из квартиры и поехать всем вместе в церковь. Вадим нажал нужную цифру, двери лифта закрылись, и всё, приехали. Ни туда ни сюда. Но мы ничуть не испугались с Вадимом, даже наоборот, стали смеяться и шутить. И двери скоро открылись, лифт заработал. — Да, я крещённая, меня в Уцике крестили, когда я ещё маленькая была. В церкви.
— А меня бабка крестила.
— Какая бабка? — не поняла я.
— Наша. Моя бабка, баба Надя, она и Светку крестила.
— Сама?
— Да.
— А где?
— Здесь, на кухне.
— Как, — удивлялась я все больше и больше, — а разве так можно? Вроде же крестят священники. Меня священник крестил.
Оксанка пожала плечами.
— Не знаю, можно, наверное. Бабка притащила тазик из бани, крестик свой взяла и мне потом дала мой, сказала: «Везде носи». Усадила меня на стул, потом на колени, читала молитвы разные над головой, потом обливала мою голову перед тазиком.
Я хотела возразить Оксанке, что, на мой взгляд, это довольно сомнительное крещение. Но промолчала, не стала вообще никак комментировать ее слова. Но считала, что все это очень странно. Даже как-то опасливо, если хорошо подумать. Но думать я об этом не стала, постаралась абстрагироваться от Оксанкиных слов и переключить внимание на что-то другое. Например, на кошку. Я подумала: эта тема очень личная и интимная, что ли, получилась, сокровенная. Подумаю об этом уже дома, подумаю как следует и расскажу маме. Другое дело — кошка, тема безобидная и милая.