— Им ты нужна как прислуга, — говорила она бабуле, — как козёл отпущения. Таська знает, что у тебя остались денежки от квартиры, не все ещё потратили. Вот и бесится! Да ещё и на пенсию твою мылится.
— Не дождётся, — возмущается на это бабуля сквозь слёзы, — я и так им и дом купила, и ещё на первое время выделила. Ольга, я же им полсвиньи купила, пять мешков картошки, полный погреб овощей. Чтоб ни в чём не нуждалась невестка. А Андрюше? Таська же ему и платка носового не купила, а её мать три пелёнки подарила. А сёстры вообще ничего.
— Да я знаю всё! Чего ты мне тут рассказываешь? Я что, не вижу, что ли? Ты как кобыла перед ней пляшешь из последних сил, а она хоть бы словечко благодарности в ответ.
— И не говори, эх, не дождёшься!
— Хотя ты сама, дура, виновата! — погрозила пальцем тётя Оля. — Я тебе сто раз же сказала: купи себе отдельное жильё, хоть маленький домик, но пусть лично твой будет. И им бы взяла тоже. Денег бы хватило. Нет, ты же сама захотела такой домяра: на тебе сарай огромный, на тебе баню, на тебе огород, что там ещё три дома можно построить. «Пусть живёт Тасенька хорошо с Вадимом!» — не твои слова? Теперь пусть Тасенька ноги об тебя вытирает! Сволочь тупоголовая!
«Хм, — подумала я про себя, услышав этот разговор, — Тася совсем не тупоголовая, если ей удалось провернуть такое».
— Давай мозги не делай, иди ко мне жить. Вон в той маленькой комнатке поселю тебя.
— Ольга, это невозможно, как я уйду?
— Дура ты, дура! Как ты уйдёшь, спрашиваешь? — разозлилась тётя Оля. — Я тебе скажу как: вперёд ногами!
Тётя Оля не только настраивала бабулю, но и заступалась за неё перед Тасей и Вадимом. И от этого и без того ужасная ситуация становилась ещё ужаснее.
— Ты крыса толстожопая, прекрати на неё орать! — говорила в таких случаях тётя Оля. — Ты ей ноги должна целовать, а ты, поганка гнилая, смеешь свой рот открывать?
— Заткнись! — орала в ответ Тася. — Убирайся отсюда, чтоб твоей ноги здесь не было!
— Это не твой дом, поняла? Я к своей подруге пришла. Ты здесь никто, тварь, а не человек.
Поорав вволю, тётя Оля потом уходила к себе с гордо поднятой головой, сказав на прощание бабуле:
— Пойдёшь со мной? Тебя здесь за человека не считает никто!
Бабуля, замявшись, чувствовала себя в этот момент ужасно. И тихонечко помотав головой, что означало «Нет», смотрела виновато на тётю Олю.
— Ну как знаешь, в любой момент приходи ко мне. Пусть эта сука, — кивала она в сторону Таси, — подавится всем!
Если раньше моя бабуля, по словам мамочки, еще пыталась держать лицо, сглаживать происходящее не только здесь, но и в Уцике, хотя здесь особенно, то теперь, как мне думается, ей стало не до этого. Даже для того, чтобы сглаживать или недоговаривать что-то, человеку нужны силы, эмоциональные в том числе. А у бабули их оставалось очень мало. Да и оставались ли?