Вышегородский выпрямляется, его светлые брови сходятся на переносице. В глазах мелькает нечто, что едва не заставляет Бельмондо запаниковать — так клиенты бросают наживку и уходят в глубокий ступор, где подчас обитают акулы кататонии и хищные спруты психопатических взрывов.

— Как ты смеешь задавать мне такие вопросы⁈ — восклицает оперативник, и Алекс молится всем божествам, чтобы этот вопль не разбудил Куликова. Парень разводит руками, копируя жест самого Максима, и контратакует злобным:

— Орлов не посмеет захватить власть. В Посаде… В стране…

— Ты ушёл блудным сыном, а вернулся отцу врагом… — вдруг с жаром выдыхает Вышка. А его рука всё же нащупывает пистолет возле раскрытого терминала. — Прости, но я вынужден тебя задержать, ты знаешь непростительно мно…

— Папа, Алекс мне рассказал, — с ужасом обнаружив, что время забега подходит к финалу, Бель ускоряется, чуть не потеряв нужную интонацию. — Пойми, мне важно знать, на чьей ты стороне… Я не хочу перешагивать грань, за которой ты не сможешь меня простить…

— Твой Алекс трепло… — говорит Максим с горечью, характерной лишь очень пьяным, а оттого бескрайне искренним людям. А затем добавляет, кривя губы в саркастической усмешке: — Неужто, сынок, ты сам ещё сторону не выбрал?

Алекс вздрагивает. Узкий шланг капельницы отклеивается от взопревшей кожи, и он внезапно роняет пустой пакет из-под газа. Потому что профессиональная броня вдруг даёт непрошенную трещину, и последний вопрос капитана раскалённой иглой попадает не в съёмную личность Фёдора Вышегородского, а в душу самого Алексея Вэньхуа. Который до сих пор не определился, на чьей стороне готов жить, бороться и, если потребуется, умирать…

Встречный вопрос Макса столь меток, что несколько мгновений феромим борется с собой, восстанавливая контроль над ситуацией. Делает взмах рукой, распыляя в сторону «клиента» новую волну экстрактов, и бросает в бой один из заготовленных чуть ранее козырей.

— Да, выбрал… прости… Но никак не ожидал, что Орлов окажется предателем страны, в которой я рождён… — Он опускает голову, исподлобья наблюдая за «отцом», и замечает, как тот побледнел.

— Этого никто не ждал, — сухо сплёвывает слова офицер КФБ. — А истинная боль измены состоит как раз в том, что врагом становится не твой изначальный противник, а когда-то близкий человек…

Бельмондо трясёт. Под липовой больничной робой он весь покрыт липким потом, чей запах может перебить царящий в комнате букет. Его колени подрагивают, отчего имитация раненого выходит весьма реалистичной.

— Папа, послушай! — выдавливает он, решаясь заканчивать.