После чугунных выпадов капитана тело чувствует себя так, будто по нему проехал грузовик. В голове пульсирует набат, в глазах пляшет тьма, уши забило полиэтиленом. Превозмогая боль, мим медленно, со стоном поднимается в полный рост, ожидая заслуженного продолжения…

Но Максим уже сидит на диване. Локти упёрты в колени, голова покоится на раскрытых ладонях. Стараясь подчинить гнев, Вышегородский дышит редко и глубоко.

— Ты перешёл все допустимые границы, Лёша, — тихо, едва различимо говорит он.

— У меня не было выбора…

Алекс втягивает вонючий воздух улицы жадно, будто рыба на берегу. Но понимает, что молчать сейчас нельзя, а потому приказывает боли убраться. Та не слушает, но парню всё равно.

— Вы все меня использовали… с самого начала… Жнецы… Динельт, ты сам… Даже аэропанки, которые хотели продать медионщикам моё обращение…

Оперативник поднимает голову, внимательно изучая лицо хозяина квартиры. Ощупывает взглядом в поисках знакомых черт с той же наивной преданностью, с какой дети относятся к взрослым «волшебникам», способным откусить палец и вернуть его на место или достать из-за уха блестящую монетку.

— Твоя правда тут тоже есть, — невесело соглашается Макс. А затем всё же уточняет, как утопающий, хватающийся за любую соломинку: — Но ты ведь не взаправду знаком с моим сыном?

— Нет, — честно отвечает Алекс. — Конечно, нет. Впервые услышал о нём в машине.

— Он ушёл четыре года назад, — кивнув, вздыхает Вышегородский. Он словно оправдывается, что нехарактерно для боевого капитана. Но мим хорошо знает особенности экстрактового похмелья, а потому слушает чутко, не перебивая. — В шестнадцать, сразу после спец-блока Суворовской академии… Мировая организация наёмников, флёр романтики и жажда приключений. Странствия по миру. Уникальные задачи. Щедрая оплата умений выживать и отнимать чужие жизни… Господи, зачем я только его отпустил?

— Ты мог помешать? — осторожно интересуется Бельмондо.

— Нет.

— А супруга?

— Марина погибла, когда Федьке было шесть. Теракт в аэропорту Владивостока. Сначала я думал, что моя работа не помешает мне воспитывать сына в одиночестве. Но чем дальше… нет, этому нельзя было помешать. Разве что, положив значок на стол.

— Тогда не вини себя…

— А то, чтоон … то есть,ты … то, что ты сказал напоследок… про примирение… Ты в самом деле в это веришь?

— Верю, — с той же искренностью признаёт Алекс.

Вышка снова кивает. Трёт щетинистые щёки, вздыхает. Дотягивается до чашки окончательно остывшего кофе, в несколько больших глотков выпивает до дна. Морщится, пресытившись горечью, и вдруг негромко хлопает себя по бедру.