Он уже получил ответы. Самые правдивые из возможных, как на Страшном Суде. Но ему стыдно за манипуляции над Вышегородским, и он решается на коронный финт, личную фишку. Пусть даже лживую, но способную подарить Максиму хоть каплю надежды и покоя.

— Как бы всё ни случилось, я хочу, чтобы ты запомнил… У нас с тобой всё обязательно наладится. Клянусь! Нужно лишь захотеть услышать и простить друг друга…

— Я тебя не понимаю, — вновь мотает головой Вышка, массируя виски. — Мне нужно умыться. Тут душно, или мне кажется? Присядь, ради Бога, дай я проветрю комнату…

— Да, конечно, проветри, — говорит Бель, с каждым новым произнесённым звуком впуская в свой голос всё больше привычного, знакомого «кофейнику». — Не суди строго, ладно?

Он снимает медму, одним движением стягивает парик и включает верхний свет.

Почти полминуты Максим смотрит на феромима в полном недоумении.

Затем моргает, хмурится, и Алекс убеждает себя, что сейчас тот схватит оружие и разрядит ему прямо в лицо. Но вот федерал встаёт, пошатываясь и шумно сглатывая, подходит к окну. Не сводя с Бельмондо внимательного, но ещё сонного взгляда, просовывает руку сквозь опущенные жалюзи и открывает створку. Внутрь тут же врывается порыв вечернего воздуха, столь же свежего, сколь наполненного смогом. Волшебство экстрактов неспешно тает…

Вздохнув, Бель подходит к пульту управления квартирой и возвращает климатизатор в привычный режим. Макс, болезненно-худой и бледный, начинает понимать.

— Прости, Максим, — говорит курьер, устало потирая лицо и размазывая косметический камуфляж, — я должен был убедиться…

Капитан обходит диван и столик, всматриваясь в образ, который ещё минуту назад считал невыносимо реальным. Он смотрит на парня так, будто на его глазах куча бумажных денег вдруг превратилась в обёртки от шоколадных конфет. И в этом взгляде нет ничего доброго…

— Ты добиваешься целей своими, не всегда благородными методами, — добавляет Бельмондо, заведомо ожидая худшего, — я — своими. Зато теперь ты точно знаешь, каков я в деле…

Вышегородский подступает ещё на шаг. Кажется, он посекундно восстанавливает случившееся в полутёмной гостиной, силясь отделить сон от яви и вспоминая, что успел наговорить образу Фёдора. Его левое веко дёргается, будто под него угодила мушка. Пальцы сжимаются в кулаки. В глазах неотвратимость.

— Только давай не в лицо, — успевает попросить Алекс.

И тут же получает два мощнейших удара. Один под рёбра, в левый бок, взорвавшийся огненно-колючим пульсаром. Второй — в грудь, почти по центру. Охает, стонет, но не заваливается на спину, а находит силы удержаться и лишь опуститься на колено.