Как и прежде, девушка старается лишний раз не смотреть на второе лицо, безобразным наростом-чагой вспухшее на краю, где должно быть левое ухо, бабушкиной головы. Да, эта деталь характера удалась визитёру весьма достоверно — даже повзрослев, Маша никогда не понимала ухода бабули к Ускользающим и их отталкивающему виду…

Марианна продолжает молча улыбаться. На этот раз — мыслям о том, что через какие-то полгода от «печати Януса» можно будет избавиться, представ перед подданными в истинном обличье…

— Иисус-Карающий, — наконец восклицает Гардт, едва заметно всплеснув руками, — Машенька, как давно ты куришь⁈

— Я, grandma, чуть снова пить не начала, — тоже проигнорировав приветствие, отвечает «Мария», весьма правдоподобно кривя губу. — Ты ведь не станешь ругаться?

— Конечно, нет! Какими судьбами, деточка моя⁈ — голос Марианны Олеговны источает мёд, но сама она не делает и попытки приблизиться к «внучке» или, Господи упаси, попробовать её обнять. — Ты бросила университет? Бросила всё, чтобы накануне зимы приехать в суровую Сибирь и повидать любимую бабушку? Как это трогательно, моя дорогая… Но ты могла предупредить!

Теперь в голосе бхикшу чуть меньше задора и чуть больше строгости.

— Более того, Мария, — продолжает она, сурово хмурясь, — если бы я знала о твоём приезде в Россию, обязательно предостерегла бы тебя от посещения Посада! Здесь сейчас так небезопасно…

Женщину происходящее едва ли не потешает.

Она повзрослела весьма рано и очень давно, в холодно-праздничную ночь отречения президента Ельцина. Её сознательный возраст равен бурно-текущему веку спектрального сдвига этики и морали, поэтапно-глобальной гидратации границ, девальвации войн и возвеличивания Транснациональных Статусов. В этом и любом ином из миров она не боится никого и ничего.

А потому происходящее почти веселит владычицу «Алмазной грани». Как обезумевший кабан может забавлять матёрого охотника, засевшего на дереве — с одной стороны, животное предельно опасно; с другой — пока ствол не рухнет, тревожиться не о чем.

Марианна Олеговна немало знает о тонкостях ремесла феромимов. Однако она бесстрашно втягивает расползающийся по кабинету сладковатый запах таббабинола, словно дразня судьбу и пытаясь распознать посторонние примеси. У неё нет специального противоядия, которое «пахучки» называют «гильотиной» и хранят как зеницу ока. Но Гардт и без того уверена, что какой-то вонючей отраве не сломить её стальную волю, не обмануть разума, не заставить потерять контроль…

«Маша» какое-то время смотрит на бабулю сквозь дым.