За прошедшие месяцы они сблизились достаточно, чтобы мужчины взяли на себя роль защитников Элейн, особенно после смерти Жозефа: они долго после этого обращались с ней, словно она — это вторая Жозетта, готовая в любой момент впасть в истерику. Они постоянно заботились о ней и пытались уберечь — от ареста, подозрений со стороны нацистов или как сейчас — от необходимости выходить на пронизывающий декабрьский ветер.

Элейн перевязала стопку веревкой и спрятала в потайное дно корзинки.

— Я вернусь как раз, когда надо будет проверить печатную плату.

— У тебя самые острые глаза из нас всех, — сказал Жан, всегда щедрый на похвалу.

Дружески помахав на прощание, Элейн выскользнула со склада — и задохнулась от безжалостного ветра. Чем холоднее становилось на улице, тем тяжелее приходилось телу, и без того истощенному и по-прежнему не получающему достаточно пищи, удерживать тепло.

Они делали все, что могли, для подполья, для бесконечной битвы с захватчиками. От Элейн сейчас требовалось только отнести газеты и не попасться на глаза нацистам.

Ледяной ветер хлестнул ее по лицу, обжег кончик носа и высек слезы из глаз. Она прищурилась так, чтобы защитить глаза и все-таки видеть узкую щель улицы впереди и не врезаться случайно в стену или не споткнуться о бордюр тротуара. Легче сказать, чем сделать, когда все происходит в кромешных зимних сумерках. Трамваи не ходили после нападения, которое днем совершило Сопротивление, поэтому Элейн не оставалось ничего иного, как идти пешком, и значит, если она задержится с доставкой газет, это не ее вина.

Подгоняемая порывами ветра, она побежала к условленному дому на окраине Круа-Рус. Во дворе было пусто и темно, как и полагается зимой. Голые ветви деревьев, лишенные листьев, торчали как кости на фоне серого неба, которое отражалось в Роне и топило мир в отсутствии красок.

Коридор, в котором висели почтовые ящики, освещался скудно, и только слабый отсвет падал на остальное пространство. В углу двора стоял деревянный ящик, который могли использовать для переноски вещей или чтобы забраться на него и заглянуть в окно. Он пробыл здесь так долго, что от времени стал черным, покрылся толстым слоем грязи, и стенки у него просели внутрь. Элейн скользнула в густую тень у стены, приподняла ящик, открыв пятачок сухой земли, и осторожно положила туда газеты. Опустив ящик, она обнаружила, что заляпала пальцы влажной, противной черно-зеленой сгнившей массой, и изо всех сил начала тереть руки.

Вокруг царило запустение — облупившиеся стены, ниша с одной-единственной лампочкой, засиженной мотыльками. Вдали что-то щелкнуло — и свет погас, окутав Элейн темнотой, в которой она сразу потеряла все ориентиры. Она осталась одна в бесконечной ледяной пустоте.