– А это не так?

Она замолчала.

Светофор переключился на зелёный. Сзади засигналили. Я нажал на газ, может, резче, чем стоило. Машина дёрнулась, поехала.

Потом она сказала уже тише:

– Мне предлагают хорошую роль. Я не обязана отказываться от работы.

– Я не говорил, что обязана.

– Но ты так смотришь.

– А как я должен смотреть, Алина? – спросил я и, наконец, повернул к ней голову. – С восторгом? С гордостью? С пониманием? Ты стоишь с чемоданом у двери с утра пораньше, пока я сплю, даже не разбудив, даже не сказав «пока», и хочешь, чтобы я что – улыбнулся и пожелал удачи?

– Я не хотела скандала.

– Удобно.

– Прекрати.

– Что прекратить? Говорить правду? Говорить, что я снова остаюсь здесь один?

– Ты не один, у тебя дом, бизнес...

– Дом, – перебил я. – Ты права. У меня есть дом. И в этом доме теперь снова будет пахнуть только мной.

Она отвернулась к окну, я тоже замолчал.

И всю оставшуюся дорогу мы больше не сказали ни слова.

В аэропорту было тепло, людно и мерзко по-своему. Я всегда не любил такие места. Слишком много проводов, встреч, поцелуев, чемоданов, чужих судеб, которые цепляются за тебя на секунду, а потом уезжают по своим маршрутам, оставляя после себя только запах перелётной усталости.

Мы дошли до стойки регистрации. Я катил её чемодан, как будто это что-то меняло. Как будто если я буду держаться за эту дурацкую ручку, она не сможет уйти. Глупо. По-детски. Но я держался.

Она отдала паспорт, получила посадочный. Всё быстро. Слишком быстро. Девушка за стойкой улыбнулась автоматической улыбкой и пожелала приятного полёта.

Потом мы стояли чуть в стороне, возле стеклянной стены, за которой уже виднелась зона досмотра. Рентген-ленты, рамки металлоискателей, люди, снимающие ремни и часы. Обычная суета.

Люди шли мимо нас, кто-то смеялся в голос, кто-то ругался в телефон, ребёнок ныл из-за рюкзака с динозавром – хотел нести сам, мама не давала.

А у меня было чувство, будто мир почему-то не остановился, хотя должен был. Хотя бы на минуту. Хотя бы из уважения к тому, что у меня внутри сейчас разрывалось.

Алина теребила ручку сумки. Кожаный ремешок, тонкий, дорогой. Я смотрел на её пальцы и думал, что ещё вчера они касались меня. А сегодня сжимают сумку, в которой билет в другую жизнь.

– Егор...

Я поднял на неё глаза.

– Что?

Она открыла рот.

Закрыла.

Потом сказала совсем не то, что я, наверное, хотел услышать:

– Я не знаю, как правильно.

И вот тут меня окончательно пробило.

Не на крик. Не на истерику. Не на злость. На пустоту.

Потому что я вдруг ясно понял: она и правда не знает. Не врёт. Не играет. Просто в ней всегда будет вот это раздвоение – между мной и чем-то ещё, большим, ярким, зовущим. И каждый раз, когда это «что-то» будет появляться на горизонте, я буду стоять и ждать, вернётся она или нет. Смотреть на часы, прислушиваться к шагам, ловить запах её духов в пустом коридоре.