А я так не могу.

Больше не могу.

Объявили посадку. Женский голос из динамика был вежливым, ровным и абсолютно безжалостным. Он произнёс номер рейса, название города, и эти слова упали между нами, как приговор.

Алина дёрнулась, как от сигнала, подняла на меня глаза.

И в этот момент я сказал то, что должен был сказать ещё давно. Может, ещё тогда, в день развода. Может, в тот миг, когда увидел её с чемоданом у двери в первый раз. Может, в ту секунду, когда понял, что люблю её сильнее, чем она меня.

– Не приезжай больше.

Она застыла.

Я сам услышал, как холодно это прозвучало, и всё равно не остановился. Потому что, если бы я остановился, я бы разорвался.

– Живи своей мечтой, Алина.

Тишина между нами стала такой плотной, что её можно было тронуть рукой. Она повисла в воздухе, заполнила всё пространство вокруг, заглушила шум аэропорта, голоса, объявления, детский плач.

Она смотрела на меня так, будто я только что ударил её. Со всей дури. В самое больное место.

И, может, в каком-то смысле так и было.

Потому что за этой фразой стояло всё, чего я не сказал. Всё, что копилось годами.

Живи своей мечтой. Раз уж я в неё не помещаюсь. Раз уж этот дом тебе тесен. Раз уж я снова оказался тем, кого можно оставить ради шанса.

У неё дрогнули губы. Совсем чуть-чуть. Тонкая, едва заметная линия, которая выдала её с головой.

– Ты сейчас это серьёзно?

Я кивнул.

Если бы я открыл рот ещё раз, голос бы подвёл. Сломался бы, как старая пластинка. И я не мог себе этого позволить.

Она смотрела на меня долго. Слишком долго для аэропорта, где у людей нет времени на настоящую боль. Секунды тянулись, как жвачка, липли к коже, не отпускали.

Потом она коротко вдохнула, перехватила сумку выше на плечо и сказала:

– Понятно.

Одно слово. Как ножом по тому месту, где у человека должно быть что-то живое. И почему-то до сих пор болит, хотя, казалось бы, уже всё отрезали.

Она развернулась и пошла к досмотру.

Не обернулась.

Ни разу.

Я смотрел, как она ставит сумку на ленту, как проходит через рамку, как её пальто мелькает среди других курток и пуховиков. Смотрел, пока она не скрылась за углом, в толпе, среди чужих судеб, рюкзаков и объявлений о рейсах.

Только тогда выдохнул и понял, что внутри у меня не злость.

Боль.

Глухая, тяжёлая, мужская.

Та, от которой не воют и не бьют кулаком стены. От которой просто становишься тише. Медленнее. Черствее.

Я постоял ещё немного. Минуту. Две. Потом развернулся и пошёл к выходу.

На парковке было холодно. Ветер бил в лицо так, будто пытался привести в чувство. Сухой, колючий, он забирался под куртку, леденил кожу, но я почти не чувствовал.