А теперь не было ничего.

Я заплакала прямо там. Слёзы потекли сами, густо, тяжело, и мне уже было плевать, как я выгляжу со стороны – взрослая женщина на ночной улице у театра, которая сидит на холодной тумбе и ревёт, будто ей семнадцать и её только что бросили.

Хотя, если честно, именно это и произошло.

Только Егор бросил меня не ради другой. Не из-за нелюбви. Не потому, что разлюбил.

А из достоинства.

И это было страшнее всего.

Потому что с достоинством не поспоришь. С него не слезешь. Его не обвинишь в слабости.

Он просто убрал руки и сказал: «Иди».

Не крикнул вслед. Не вернул силой. Не написал через месяц.

Просто перевёл деньги и ушёл в тишину.

Я вытерла лицо рукавом, поднялась и пошла. Быстро. Очень быстро, почти бегом.

К метро. К такси. К вокзалу. Неважно.

Я почти не помню, как вернулась домой.

Помню только, что собирала вещи быстро, без разбору. Кидала в чемодан свитера, бельё, косметику, зарядки, документы, блокнот с записями ролей, потом снова всё вытаскивала, потому что поняла, что набрала много ненужного. Потом опять запихивала.

Руки дрожали, на телефон сыпались уведомления одно за другим, как пулемётная очередь.

Игорь что-то писал про «ты где, я волнуюсь, почему не отвечаешь». Виктория Сергеевна напоминала про дедлайн по роли: «До завтрашнего утра нужно подтвердить участие, иначе запустим другую кандидатуру».

Я никому не ответила.

Не потому что не могла, просто все эти люди вдруг стали чужими и ненужными.

В какой-то момент я села на кровать, зажав телефон в дрожащей руке, и сказала вслух:

– Да пошло оно всё!

И это было, наверное, самое важное решение за долгое время.

Я не думала про логистику, про разумность, про то, как это выглядит со стороны, про то, что скажет Игорь, Виктория Сергеевна, режиссёр, моя совесть, моя карьера, мои мечты.

Я просто знала одно: мне надо к Егору.

Сейчас. Пока не поздно. Пока он окончательно не вычеркнул меня из своей жизни, пока я сама ещё не сошла с ума.

Билет на ближайший рейс, такси до аэропорта, посадка, взлёт – всё слилось в один длинный, нервный, горячий от страха коридор времени.

В самолёте я сидела у окна, смотрела на чёрное небо, и мне казалось, что под сердцем уже шевелится что-то невидимое, крошечное, такое волшебное.

– Мы летим к папе, – прошептала я одними губами.

И от этих слов стало и легче, и страшнее одновременно.

Потому что я не знала, хочет ли ещё Егор быть папой, не знала, хочет ли он меня.

Не знала, не поздно ли.

Я приехала днём. Открыла калитку своим ключом – тем самым, который не вернула, и он, кажется, специально не попросил – и на секунду остановилась у дома.