Он тихо сказал, так чтобы не слышали снующие мимо родители и дети:

– Устала?

– Немного.

– По тебе видно.

– Спасибо, очень поддержал.

– Я же не сказал, что плохо выглядишь. Наоборот. Красиво. Просто уставшая.

– Это называется «старею».

– Это называется «живёшь». – Он чуть отстранился, заглянул мне в глаза. – И живёшь прекрасно.

Я фыркнула. Он всегда умел вот так. Одной фразой и прям по сердцу.

Егор боялся поначалу.

Не сразу. Не в первый год, когда мы только учились быть родителями и просыпались по ночам от каждого писка, не понимая, что делать. А потом. Через год. Через два. Когда прошла материнская эйфория, когда закончились бессонные ночи и первые слова, когда я перестала жить в режиме «лишь бы он поел и не упал с лестницы».

Он не говорил этого прямо, но я видела. В его взгляде, когда я возилась с Димой или уезжала в театр на детские занятия. В том, как иногда спрашивал: «Ты не жалеешь?» – вроде бы между делом, но с такой осторожностью, будто боялся ответа.

Будто всё ещё ждал, что однажды утром я проснусь и пойму: это не моя жизнь. Что я ошиблась. Что сцена зовёт сильнее, чем тихий дом и маленький город.

Но этого не случилось. Мне не стало скучно. Я успокоилась.

Не в смысле «потухла» – нет. Не в смысле «смирилась» или «опустила руки». Просто внутри наконец перестало рваться в разные стороны. Та больная, воспалённая часть, которая вечно кричала «мало, мало, ты должна больше, ты можешь больше, ты не имеешь права останавливаться», – заткнулась.

Я больше не жила, как человек, который всё время куда-то опаздывает. Не сравнивала себя с другими женщинами: актрисами, режиссёрами, успешными подругами из Москвы. Не просыпалась с мыслью, что должна кому-то что-то доказать.

Я просто жила.

И в этой жизни было место всему.

Утром – кофе с Егором на кухне, пока Дима досматривает мультики и делает вид, что не слышит, как мы его зовём. Потом школа, кружок, репетиции, вечером – ужин, уроки, споры о том, сколько можно сидеть в телефоне, чтение перед сном.

И в этом круговороте – мы.

Егор и я.

Я обрела смысл. Настоящий.

Я ставила с детьми сказки, придумывала сцены, шила с родителями костюмы из подкладочной ткани и старых штор, объясняла маленьким артистам, что если ты забыл текст, это не конец света, а просто повод глубже вдохнуть и довериться партнёру. Учила их не бояться сцены, но уважать её. Не врать в кадре. Не играть громко, если можно сыграть честно.

Иногда сама выходила на сцену в местных постановках – небольшие роли, камерные залы, благодарные зрители, которые приходят не ради красного словца, а потому что любят театр. И мне этого хватало.