В проклятые девяностые Николай Иванович встречал таких пачками. Но тогда это хотя бы было понятно. Прошлый мир рухнул, а новый принёс большинству населения только боль, нищету и полную безнадёгу. Шоковая терапия оказалась шоком без терапии. Здоровые, полные сил мужики не могли прокормить не только семью, но даже себя, и в результате просто спивались. «Они не вписались в рынок», — говорили про них новоявленные реформаторы.

Куда «не вписался» в нынешние 50-е его друг Витька, Стрельников не понимал. Это было какой-то ошибкой. В Советской стране боролись за каждого. Он знал это наверняка. Любой оступившийся мог рассчитывать на снисхождение. Ну, кроме конечно закоренелых мерзавцев навроде тех, что сегодня утром напали в архангельском поезде сначала на женщину, а затем на него самого…

По мере приближения к дому настроение потихонечку улучшалось. Три года — срок вроде бы небольшой, но дом — это дом. Возвращаться в него — как идти на свиданье с любимой женщиной. Каждый раз, словно первый. И каждый — непредсказуемый. Чем она удивит и обрадует. Или же, наоборот — огорчит, а то и вообще не придёт, и свидание станет последним.

Дом, где старший сержант провёл свои детство и юность, к счастью, не изменился. Он остался таким же, каким Николай его помнил. Белёные стены, деревянные козырьки над подъездами, истоптанные десятками ног крылечки, жёлтые занавески на окнах первого этажа в угловой квартире, покосившаяся скамейка возле пристройки, дым из высокой (метров, наверное, десять) трубы, дровяные сараи напротив, мощёная камнем дорожка…

— Колька! Ты⁈ — всплеснул руками отдыхающий на скамейке истопник дядя Жора.

— Я, дядя Жора! Я, — улыбнулся Стрельников.

— Вернулся?

— Вернулся…

В отличие от старого дома, годы на старого истопника повлияли существенно. Николай это сразу отметил. Щетина на бороде стала жёстче, седины в волосах прибавилось, как и сутулости, пятна на коже проступали сильнее, глаза… не сказать, чтобы посветлели… скорее, выцвели, как это бывает у стариков.

«А ведь я даже не знаю, какого он года, — мелькнуло внезапно в сознании. — Стыдо́ба какая…»

— Садись, Колька. В ногах правды нет, — махнул истопник культёй.

— Ваша правда, дядь Жор, — кивнул Николай.

— А Зинаида Степановна ещё не пришла, — степенно сообщил тот, когда старший сержант уселся.

— На работе ещё?

— На работе. Утром, когда уходила, сказала, ты телеграмму прислал, мол, должен вот-вот приехать, а ей уж на комбинат бежать, уже почти опоздала. Просила, если увижу, сказать: она Бочкиным ключ оставила. Ну, вот я тут и сижу, тебя дожидаюсь.