* * *

Проходили дни, а за ними ночи. С полсотни людей теснилось в моем доме, и впервые в жизни я прямо-таки погрязла в смертной плоти. Эти хрупкие тела требовали беспрестанной заботы, еды и питья, сна и отдыха, омовения рук-ног и телесных выделений. Сколько же смертным нужно терпения, думала я, чтоб час за часом влачиться сквозь это все. На пятый день соскользнувшее шило воткнулось Одиссею в подушечку большого пальца. Я готовила ему мази, колдовала, чтобы предотвратить заразу, и все равно палец полмесяца заживал. Я видела, как лицо его то и дело омрачает мука. Заболело, болит по-прежнему, болит и болит. Но донимало его и многое другое – затекала шея, мучила изжога, ныли старые раны. Я водила рукой по его ребристым шрамам, облегчала боль как могла. А шрамы предложила стереть. Он покачал головой:

– Как же я тогда себя узнаю?

Я втайне обрадовалась. Шрамы шли ему. Многостойким Одиссеем он звался, и наименование это вышито было на его теле. Чтобы всякий встречный, приветствуя его, говорил: вот человек, повидавший мир. Вот капитан, которому есть что рассказать.

Я могла бы тогда поведать ему свои истории. О Сцилле и Главке, Ээте, Минотавре. О каменной стене, врезавшейся мне в спину. О лужах крови на полу моей комнаты, отражающих луну. О телах моряков, что я стащила одно за другим с холма и сожгла вместе с их кораблем. О звуке, с которым разрывается и видоизменяется плоть, и о том, как, превращая человека, можно остановить трансформацию на полпути, и тогда это чудовище, это полуживотное умрет.

Он слушал бы с напряженным вниманием, и его неустанный разум исследовал бы, взвешивал, систематизировал. Я делала вид, что могу не хуже его скрывать свои мысли, но прекрасно знала, что это не так. Он увидел бы меня насквозь. Он собрал бы все мои слабости и поместил в свою коллекцию, рядом с Ахилловыми да Аяксовыми. Он носил их при себе, как прочие мужчины носят кинжалы.

Я взглянула на свое нагое тело, освещенное пламенем очага, и попыталась представить его исписанным собственной историей: зигзаг на ладони, рука без пальцев, тысячи порезов – следов моих колдовских занятий, выпуклые рубцы, оставленные отцовским пламенем, лицо как оплывшая свеча. И это лишь то, что оставило следы.

Только меня приветствовать не будут. Как Ээт назвал уродливую нимфу?Бельмо на глазу мира.

Мой гладкий живот цвета золотящегося на солнце меда светился под ладонью. Я привлекла Одиссея к себе. Я – золотая колдунья без прошлого.

* * *

Я понемногу узнавала Одиссеевых спутников – эти неверные сердца, о которых он говорил, эти дырявые сосуды. Полит был воспитан лучше остальных, Эврилох – упрям и мрачен. Худолицый Эльпенор не смеялся, а ухал по-совиному. Они напоминали мне волчат: не знали печалей, если желудок полон. Когда я проходила мимо – опускали глаза, будто хотели убедиться, что руки все еще при них.