Хвост Тригона. Смерть, которую я вложила в его руку.

– Лицо его просто… замерло. Он упал. Я пытался стереть яд, но даже ранки не увидел. Я говорил: отвезу тебя к своей матери, она поможет. У него побелели губы. Я обнял его. Сказал: я твой сын Телегон, рожденный от богини Цирцеи. Он услышал. Кажется, услышал. Он посмотрел на меня, прежде чем… уйти.

Уста мои опустели. Все наконец объяснялось. Скрытое за доспехами отчаяние Афины, ее застывшее лицо и слова: мы обе пожалеем, если Телегон останется жить. Она боялась, что Телегон навредит тому, кто ею любим. А кто был главным любимцем Афины?

Я прижала ладонь ко рту.

– Одиссей.

Телегон съежился, словно услышал проклятие.

– Я пытался его предостеречь. Пытался…

Голос его прервался.

Человек, с которым я столько ночей провела, убит посланным мной оружием и умер на руках моего сына. Мойры посмеялись надо мной, над Афиной, над нами всеми. Эту злую шутку они любили особенно: кто боролся с пророчеством, лишь туже затягивал его петлю на собственной шее. Блестящий капкан захлопнулся, и мой бедный сын, в жизни не обидевший человека, попался. Он плыл домой сквозь часы пустоты с такой сокрушительной виной в сердце.

Руки онемели, но я заставила их двигаться. Взяла его за плечи.

– Послушай! Послушай меня. Ты не должен себя винить. Это было предопределено много лет назад и исполнилось бы – не этим путем, так сотней других. Одиссей сказал как-то, что ему суждено принять смерть от моря. Я думала, речь о кораблекрушении, об ином не помышляла. Я была слепа.

– Лучше б ты позволила Афине меня убить.

Плечи его поникли, голос ослаб.

– Нет! – Я встряхнула его, будто чтобы вытрясти эту дурную мысль. – Ни за что бы я такого не сделала. Ни за что. Даже если б знала тогда. Ты слышишь меня? – В голосе моем прорывалось отчаяние. – Ты знаешь сказания. Об Эдипе, о Парисе. Родители хотели погубить их, но они выжили и несли свой жребий. Ты с самого начала к этому шел. И тем должен утешиться.

– Утешиться? – Телегон взглянул на меня. – Он мертв, мама. Мой отец мертв.

Все та же моя ошибка: я так спешила ему на помощь, что не успевала подумать.

– Сын мой! Это страшная мука. Я мучаюсь тоже.

Он рыдал. Уткнулся мне в плечо, и платье в этом месте уже промокло. Стоя под голыми ветвями, мы оплакивали вместе человека, которого я знала, а он не узнал. Ладони Одиссея, широкие, как у пахаря. Его бесстрастный голос, описывавший столь метко причуды смертных и богов. Глаза, которые так много видели и так мало выдавали. Все исчезло. Нам нелегко жилось друг с другом, но мы ладили. Он доверился мне, а я ему, когда больше было некому. И сын мой – наполовину он.