Я накрыла им ужин, взяла плащ и вышла во тьму. Устремилась к высочайшим пикам и чащам, куда смертные не смогут за мной последовать. Но, устремившись, тут же над собой посмеялась. И кто из них, интересно, собирается бежать за тобой? Разум мой прокручивал истории, скрытые от Одиссея, – про Ээта, Сциллу и все остальное. Я не хотела, чтобы мое прошлое превратилось в забаву, пищу для безжалостного Одиссеева ума. Но кто еще принял бы это прошлое без осуждения, всю безобразность его, все ошибки? Я упустила случай рассказать, а теперь уж поздно.

Я легла в постель. И до зари снилось мне копье с хвостом Тригона вместо наконечника.

* * *

Утром третьего дня Пенелопа тронула меня за рукав. Она выткала черный плащ. В нем лицо ее будто вытянулось, а кожа потускнела.

– Я знаю, что о многом прошу, но будешь ли ты присутствовать при нашем с Афиной разговоре?

– Буду. И Телегон тоже. Хочу все выяснить и покончить с этим. Устала я от игр.

Все мои слова теперь, как эти, скрежетали на зубах. Я зашагала к вершине. Камни здесь потемнели – шестнадцать лет лились на них мои зелья. Я протянула руку, потерла пальцем изъязвленные пятна. Столько раз я сюда приходила. Столько времени здесь провела. Я закрыла глаза, ощутила над собой заклятие, хрупкое как стекло. И разрешила ему пасть.

Раздалось чуть слышное “дзинь”, будто лопнула перетянутая тетива. Я ждала, что многолетний груз спадет с моих плеч, но вместо этого ощутила, как накатывает беспросветная усталость. Вытянула руку, однако не нашла опоры, лишь пустоту. Я пошатнулась, колени задрожали. Но не время было поддаваться слабости. Мы беззащитны. Афина мчит стрелой к моему острову, как орлица, падает камнем с небес. Сделав над собой усилие, я стала спускаться с горы. Ноги цеплялись за каждый корень, лодыжки подворачивались на камнях. Дыхание ослабло, утратило глубину. Я открыла дверь. Три испуганных лица вскинулись ко мне. Телегон поднялся:

– Мама?

Я оттолкнула его. Небо мое обнажено, и каждый миг опасен. Копье – вот что мне нужно было. Ухватив за корявое древко, я выдернула его из угла, в котором хранила, вдохнула сладкий запах яда. И в голове, кажется, слегка прояснилось. Против этого не пойдет и Афина.

С копьем в руке я вышла в зал, встала у очага. Они неуверенно последовали за мной. Предупреждать о чем-то времени не было. Тело Афины молнией врезалось в пространство, и воздух засеребрился. Нагрудный щит ее пылал, словно только что отлитый. Гребень шлема ощетинился на нас с высоты.

Глаза Афины остановились на мне. Голос ее был темен, как руда.

– Я говорила: ты пожалеешь, если он останется жив.