Вокруг клубился туман. Волосы мои стали влажными, а поверх вод до нас доносилось уже чмоканье водоворота. Харибда – так называли люди эту воронку. Она тоже забирала моряков, свою долю – тех, кто пробовал избегнуть ненасытной Сциллы. Бараны, пошатываясь, жались ко мне. В отличие от настоящих, они не издавали ни звука. Не знали, как использовать гортань. Жаль было смотреть на них, дрожащих, в этом новом, чудовищном обличье.

Пролив выступил из тумана, и мы скользнули в его горло. Я глянула на Телемаха. Весла держит наготове, взгляд настороженный. У меня волосы вздыбились на затылке. Что я наделала? Нельзя было брать его с собой.

Запах ударил мне в нос, и за столько лет не забытый: гниль и злоба. А потом появилась она, выползла из серого тумана. Все те же бесформенные головы, крадучись, спускались со скалы, терлись о камень. Налитые кровью глаза впились в баранов, от которых разило салом и ужасом.

– Давай! – крикнула я.

И Сцилла набросилась. Отверзла шесть пастей, ухватила шесть баранов. И вместе с ними прянула в туман. Я услышала, как хрустят кости, как булькают, заглатывая, ее глотки. Скалу забрызгала кровь.

Я успела лишь раз взглянуть на Телемаха. Он напряженно греб, ведь ветер стих почти. На руках его выступил пот.

Зловеще раскачивая головами, вновь появилась Сцилла. Меж зубов ее торчали клочья шерсти.

– Теперь этих, – сказала я.

Она так быстро схватила оставшихся шестерых – после моих слов и сердце стукнуть не успело, а бараны уж исчезли. Тот, с горшочком, был среди них. Я силилась услышать, как зубы Сциллы разгрызают глиняные стенки, но различала лишь треск костей и плоти.

Прошлой ночью под холодной луной я сцедила яд с наконечника копья. Прозрачный и жидкий, он стекал в чашу из шлифованной бронзы. Я добавила диктамнон, собранный давным-давно на Крите, корень кипариса, осколки ээйских скал, землю из моего сада и, наконец, – собственную алую кровь. Жидкость вспенилась, пожелтела. Я залила ее в горшочек и запечатала воском. А теперь зелье, пройдя сквозь глотку Сциллы, должно быть, уже разливалось по внутренностям.

Я думала, двенадцать баранов притупят остроту ее голода, но взгляд возвратившейся Сциллы был тем же, что и всегда, – хищным и алчущим. Словно не желудок свой она кормила, а неистребимую ярость.

– Сцилла! – Я подняла копье. – Это я, Цирцея, дочь Гелиоса, ээйская колдунья.

Она завопила, залаяла, и эти нестройные звуки, как когда-то, впились мне в уши, но в них не было и намека на узнавание.

– Давным-давно я превратила тебя из нимфы в ту, кто ты есть. А теперь явилась, чтобы силой Тригона положить конец начатому.