– Неправда.

– Потому что, думаешь, он тебя любил? – Пасифая рассмеялась. – Он тебя терпел, как ручную обезьянку, которая от каждого его слова приходила в восторг.

– Вы с Персом были не лучше.

– Ты понятия не имеешь, кто такой Перс. Знаешь, как мне приходилось его ублажать? Что приходилось делать?

Дальше мне слушать не хотелось. Лицо сестры было обнажено, как никогда, слова – остры, словно она годами их вытачивала, придавая именно такую форму.

– Потом отец выдал меня за этого осла Миноса. Что ж, с ним я могла управиться – и управилась. Сейчас он загнан в угол, но я долго к этому шла и никогда уже не стану такой, как вначале. Так скажи, сестра, кого мне было звать вместо тебя? Какого-нибудь бога, который только и думает, как бы унизить меня и заставить выпрашивать крохи? Или нимфу какую-нибудь, чтоб она без толку плавала по морю, разорванная на куски? – Пасифая снова рассмеялась. – Они после первого укуса бежали бы с воплями. Совсем не выносят боли. Они не похожи на нас.

Слова Пасифаи поразили меня, словно нож, который она не показывала до сих пор, а теперь достала. Тошнота подкатила к горлу. Я отступила.

– Я не похожа на тебя.

На лице ее отразилось удивление, но лишь на миг. Потом исчезло, будто волна омыла песок.

– Нет, – ответила Пасифая. – Не похожа. Ты похожа на отца – такая же глупая ханжа: чего не понимаю, того не желаю и знать. Скажи, что, по-твоему, случилось бы, не будь моих ядов да чудовищ? Миносу не царица нужна, а приторный кисель, чтобы сидела в кувшине да размножалась до смерти. Он с радостью заковал бы меня в цепи навеки, и для этого ему нужно лишь слово сказать своему отцу. Но он не говорит. Знает, что я прежде сделаю с ним.

Я вспомнила, как Гелиос сказал о Миносе:он поставит ее на место .

– Но только наш отец может Миносу такое позволить.

Ее хохот впился мне в уши.

– Отец сам закует меня в цепи, лишь бы сохранить свой драгоценный союз. Ты тому доказательство. Зевс до смерти боится колдовства, и ему нужна была жертва. Отец выбрал тебя, потому что ценил меньше всех. Теперь ты заперта на этом острове и никогда оттуда не выберешься. Следовало догадаться, что проку от тебя мне не будет. Убирайся. Убирайся, и чтоб я тебя больше не видела.

* * *

Все теми же коридорами я возвращалась обратно. Душа моя опустела, кожа вздыбилась, будто отделяясь от плоти. Всякий шум, всякое прикосновение, холод камня под ногами, доносившийся из окна плеск фонтанов зловеще вползали в мое сознание. Воздух был жгуч и тяжек, как океанская волна. Я чувствовала себя чужой в этом мире.

Когда из сумрака у моей двери выступила фигура, я даже вскрикнуть не смогла – онемела. Рука уже нащупывала мешочек с зельями, но тут свет дальнего факела упал на прикрытое капюшоном лицо.