Но я не была Афиной. И мне вполне хватало обычных шарфов, плащей и покрывал, лежавших на моих креслах словно драгоценности. Одно я набросила на львицу и нарекла ее царицей Финикии. Она села, поворачивая голову так и эдак, будто желая показать, как красиво золотится на лиловом фоне ее мех.

Ты никогда не увидишь Финикию.

Я поднялась с табурета и заставила себя идти гулять по острову, любуясь переменами, происходившими каждый час: легкие водомерки пересекали пруды, речные течения обкатывали и зеленили камни, низко летали пчелы, нагруженные пыльцой. Заливы кишели плещущей рыбой, лопались, высвобождая семена, стручки. И мои критские лилии, диктамнон, все-таки разрослись.Видишь? – сказала я сестре.

Но отозвался Дедал.Клетка есть клетка, пусть и золотая.

* * *

Весна перешла в лето, лето – в благоухающую осень. По утрам теперь стояли туманы, по ночам порой штормило. Приближалась зима, по-своему прекрасная, зеленые листья морозника блестели среди бурой травы, черные кипарисы высились на фоне стального неба. Было не так уж холодно – не то что на вершине Дикты, однако, взбираясь на утесы и стоя на ветру, я радовалась новым плащам. Но каких бы красот я ни искала, каких бы радостей ни находила, слова сестры преследовали меня, язвили, въедались в кровь и кости.

– Насчет колдовства ты ошибаешься, – сказала я ей. – Оно не от ненависти. Первое волшебство я сотворила из любви к Главку.

И отчетливо услышала ее звериный голосок, будто она стояла прямо передо мной.И все же ты сделала это наперекор отцу, наперекор всем, кто презирал тебя и не позволил бы получить желаемое.

Я видела глаза отца, когда он узнал наконец, кто я такая. Он думал: надо было умертвить ее еще в колыбели.

Именно. Погляди, как они материнскую утробу запечатали. Разве ты не замечала, что она запросто крутила и отцом, и тетками?

Я замечала. И думала, что дело здесь не просто в красоте или каких-то там постельных ухищрениях, ей известных.

– Она умна.

Умна! – Пасифая рассмеялась. –Ты всегда ее недооценивала. Не удивлюсь, если и в ней течет кровь колдуньи. Не от Гелиоса же мы чародейство унаследовали.

Я и сама об этом задумывалась.

Ты презирала ее и теперь жалеешь об этом. Каждый день лизала пятки отцу в надежде, что он ее отвергнет.

Я мерила шагами скалы. Сто поколений уже я ходила по земле, но до сих пор чувствовала себя ребенком. Гнев и печаль, подавленная страсть, вожделение, жалость к самому себе – эти чувства хорошо знакомы богам. Но стыд и вина, раскаяние, внутренние противоречия нам неизвестны, их приходится осваивать как чужие земли, камень за камнем. Я не могла забыть лицо сестры, ее немую оторопь, когда сказала ей, что такой, как она, в жизни не буду. А чего она ждала? Что мы станем посылать друг другу весточки в клювах морских птиц? Делиться друг с другом заклятиями, бороться с богами? И сможем наконец стать сестрами, пусть и не совсем обычными?